Слово «ОГПУ» прозвучало в душной конторе колхоза как приговор. Анна Семёновна, женщина с мягким интеллигентным лицом, вцепилась в косяк двери, чтобы не упасть. Её сын Алексей, бледный как полотно, смотрел на председателя Николая Петровича, который отчеканивал: «Растрата в крупных размерах. Статья 109. Лишение свободы...» В этот миг Алексей понял — это не ошибка, а ловушка. И цена за свободу матери будет назначена не в рублях, а в его собственной жизни.
Утро было ясным, безжалостно ярким. Солнечные лучи, словно длинные острые спицы, пронзали пыльный воздух Светлогорска. Вера стояла у окна в горнице, пристально глядя на дорогу, ведущую к складу. Она была одета с особой тщательностью: свежая вышитая блуза, темная юбка, волосы убраны безупречно гладко. Сегодня она была не просто зрителем, а режиссером разворачивающейся драмы. На столе в кабинете отца уже лежал «сигнал от бдительных колхозников о возможных злоупотреблениях на складе», состряпанный ею же ночью на отцовском бланке.
В конторе колхоза, в маленькой комнатке счетовода, Семёныч пытался пить чай, но руки тряслись так, что ложка брякала о стакан. Перед ним лежали те самые журналы. Он знал, что сейчас должен будет открыть страницу, где аккуратно, его же рукой, были внесены едва заметные корректировки в цифры расхода муки за прошлый месяц. Корректировки, которые теперь не сходились с реальным количеством мешков.
В доме Анны Семёновны царила легкая суета. Алексей уже ушел отправлять письмо, а она, проводив сына, как всегда, в семь тридцать, взяла связку ключей и направилась на склад, чтобы подготовить выдачу пайков на сегодня. Ее лицо было спокойным, озабоченным лишь хозяйственными мелочами. Она отперла тяжелый замок, толкнула скрипучую дверь и на мгновение замерла на пороге. Что-то было не так. Воздух? Порядок? Она не могла понять. Шагнула внутрь, и взгляд ее упал на пол возле штабеля с ржаной мукой. На темном, протертом до блеска полу лежало небольшое, но четкое белое пятно. Рассыпанная мука.
Сердце екнуло. Она подошла ближе, всмотрелась в штабель. Ей, знавшей каждый мешок, каждый угол, сразу бросилось в глаза: два мешка из середины ряда стояли не так, как остальные, чуть криво, будто их ставили второпях. А там, где они должны были быть, зиял небольшой провал. Она мысленно прикинула номера, побелела. Быстро подошла к журналу, висевшему на гвоздике, пролистала. Цифры в графе «остаток» у нее в голове и на бумаге вдруг перестали сходиться. Недостача. Существенная.
В ужасе она обернулась, словно ища вора прямо здесь, в полумраке склада. И в этот момент в дверном проеме, залитые солнцем, возникли фигуры. Высокий, грозный Николай Петрович, за ним — двое членов правления, Михайло и Трофим, мужики с суровыми, недоверчивыми лицами. И чуть сбоку, прижавшись к стене, — Степан Семёнович Клюев, не поднимая глаз.
— Анна Семёновна, — голос председателя прозвучал громко, официально, без обычного приветствия. — Проведем внеплановую проверку складского хозяйства. Поступила информация. Приступим.
Она стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках связку ключей, которые вдруг стали ледяными.
— Николай Петрович… я… тут что-то не так. Вроде как недостача…
— «Вроде как»? — переспросил Брагин, шагнув внутрь. Его взгляд, холодный, пронзительный, скользнул по штабелям, по пятну на полу, по ее испуганному лицу. — То есть вы сами подтверждаете, что учет нарушен?
— Нет! То есть да… я не знаю… Вчера вечером все было в порядке, я проверяла перед уходом! — в голосе ее прозвучала паника, что сразу было истолковано мужчинами как признак вины.
— Вчера вечером, говорите… — Николай Петрович кивнул Семёнычу. — Степан Семёнович, журнал учета. Сверим.
Это было похоже на медленную, жестокую пытку. Семёныч, бормоча что-то невнятное, тыча дрожащим пальцем в столбцы цифр, показывал расхождения. Его голос звучал фальшиво и жалко, но факты, подкрепленные исправленными цифрами, говорили сами за себя. Михайло и Трофим, под руководством председателя, начали пересчет мешков. Их грубые голоса выкрикивали цифры, которые все дальше и дальше расходились с записями.
— По журналу должно быть сорок семь мешков ржаной! По факту — сорок пять! — громко объявил Трофим.
— Пшена не хватает мешок! — добавил Михайло.
Лицо Анны Семёновны становилось все белее, будто из нее выкачивали кровь. Она пыталась возражать, говорить о том, что вчера все было на месте, что, возможно, ошибка в записях… Но ее слова тонули в тяжелом, осуждающем молчании мужчин. Николай Петрович смотрел на нее не как на давнюю знакомую, а как на врага, пойманного с поличным.
— Объясните, Анна Семёновна, — сказал он наконец, отчеканивая каждое слово. — Куда делось колхозное добро? На чьи нужды? Семьи голодают, дети пухнут, а у вас тут… недостача. Растрата. Это тяжкое преступление перед государством и колхозом.
— Я не брала ничего! Клянусь вам! — вырвалось у нее, и слезы, наконец, хлынули из глаз. — Я честно… двадцать лет честно… Вы же знаете!
— Знаю то, что вижу, — холодно оборвал ее Брагин. — Вижу исправленные цифры. Вижу недостачу. Вижу ваши слезы, которые вину не смоют. Михайло, Трофим — опечатайте склад. Анну Семёновну — в контору. Будем оформлять материалы. А потом — в райотдел ОГПУ. Пусть разбираются.
Слово «ОГПУ» прозвучало как приговор. Анна Семёновна вскрикнула и схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. В этот момент на дороге, запыхавшись, появился Алексей. Он, видимо, услышал от кого-то о том, что к складу пошел председатель с людьми, и бросился сюда.
— Мама! Что случилось? Николай Петрович, в чем дело?
Увидев сына, Анна Семёновна собрала последние силы.
— Алёша… тут… какая-то ошибка… Недостача… Говорят, я…
— Ваша мать, Алексей Васильевич, обвиняется в растрате колхозного имущества, — голос Брагина был железным, не терпящим возражений. — Факты налицо. Не пытайтесь вмешиваться.
Алексей окинул взглядом сцену: плачущая мать, суровые лица мужчин, бледный, отводящий глаза Семёныч. Его мир, такой прочный и понятный еще час назад, рушился на глазах. Но в его голове, воспитанной на логике и чертежах, сразу включилось подозрение. Слишком чисто. Слишком вовремя.
— Какая недостача? — резко спросил он, подходя к штабелю. — Что именно пропало? Когда это могло произойти? Мать вчера вечером закрывала склад, все было в порядке! Кто мог войти?
— Вопросы задавать будет следователь, — отрезал Николай Петрович. — А сейчас не мешай. Отведи мать в контору. И сам будь готов дать показания. Может, и ты в этом деле замешан.
Эта угроза повисла в воздухе. Алексей понял, что это не просто ошибка. Это ловушка. Он встретился взглядом с Семёнычем, и в его глазах счетовод прочитал не страх, а яростное, обжигающее требование правды. Семёныч сжался еще больше.
В этот момент из-за угла конторы появилась Вера. Она шла неспешно, с деловым и озабоченным видом.
— Папа, что здесь происходит? — спросила она, делая удивленные глаза. — Ах, Анна Семёновна… Алексей… Что случилось?
Ее появление было финальным, мастерским штрихом. Алексей посмотрел на нее. И в ее карих, якобы полных участия глазах он увидел то, от чего кровь застыла в жилах. Он увидел торжество. Холодное, безжалостное, приготовленное. И все пазлы в его голове сложились в одну ужасающую картину. Это она. Это все она.
Но сказать он ничего не мог. Не было доказательств. Были только цифры в журнале, которых не хватало мешки и леденящий душу взгляд дочери председателя. Он молча подошел к матери, обнял ее за плечи, чувствуя, как она вся дрожит.
— Пойдем, мама, — сказал он глухо. — Пойдем разберемся.
Он повел ее в сторону конторы, чувствуя на спине тяжелые взгляды. Вера проводила их глазами, и в уголке ее губ дрогнула едва заметная, победная улыбка. Первый акт завершен. Теперь начнется второй. И главная роль в нем будет принадлежать ей.
***
Контора колхоза «Светлый путь» представляла собой просторную, неуютную комнату с засиженными мухами окнами, длинным деревянным столом и портретами вождей на стене. Сейчас здесь пахло страхом, потом и махорочным дымом. Анну Семёновну усадили на табуретку в углу. Она сидела, не двигаясь, смотрела в одну точку на полу, по её бледным щекам текли беззвучные слёзы. Алексей стоял рядом, положив руку на её хрупкое плечо, пытаясь передать хоть каплю опоры, которой у него и у самого не было.
Николай Петрович Брагин, восседая в кресле за столом, заполнял какие-то бумаги. Перо его скрипело зловеще громко. Михайло и Трофим стояли у двери, как часовые. Семёныч, съёжившись, пристроился у печки, делая вид, что разбирает папки.
— Материал ясен, — наконец отложил перо председатель, откинувшись на спинку стула. Его взгляд тяжело упёрся в Анну Семёновну. — Растрата в крупных размерах. С учётом голода в стране — деяние, граничащее с вредительством. Дело будет передано в район. Скорее всего, суд. Статья 109. Лишение свободы на срок не менее пяти лет с конфискацией имущества.
Анна Семёновна вздрогнула, словно от удара, и тихо простонала. Алексей сжал её плечо так, что кости хрустнули.
— Это ложь! Мать ничего не брала! Здесь подстава! — его голос прозвучал хрипло, но громко.
— Доказательства, Алексей Васильевич, — холодно парировал Брагин, постучав пальцем по бумагам. — Есть. Показания счетовода — есть. Факт недостачи — налицо. Твоё слово против этого? Некрасиво выходит. Сын покрывает мать-растратчицу. Могут и тебя привлечь как соучастника. Тогда ты никуда не поступишь. Никакой Челябинск. Только лагерь.
Угроза повисла в воздухе, густая и ядовитая. Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Лагерь. Конфискация. Разрушенная жизнь матери. Конец всем мечтам. И всё это — из-за какой-то дикой, немыслимой подлости.
— Что вам нужно? — выдохнул он, поняв, что разговаривает не с председателем, а с палачом, который уже занёс топор.
— Мне? — Николай Петрович поднял брови. — Мне нужно, чтобы в колхозе был порядок. Чтобы воришек наказывали по всей строгости. А что нужно тебе, Алексей? Спасти мать? Такой возможности… может, и есть.
Он сделал паузу, давая словам впитаться, как кислоте.
— Если бы, скажем, нашлась какая-то… очень уважительная причина, чтобы замять это дело на местном уровне. Не выносить сор из избы. Возместить ущерб. И председатель колхоза, учитывая давнюю работу твоей матери и… новые обстоятельства, мог бы пойти навстречу. Ограничиться строгим выговором. Без суда. Без тюрьмы.
— Какие обстоятельства? — спросил Алексей, уже догадываясь, и сердце его упало в ледяную бездну.
Дверь в контору тихо открылась, и вошла Вера. Она несла поднос с двумя гранёными стаканами и чайником. Деловито, как хорошая хозяйка, поставила перед отцом и… перед Алексеем.
— Чай, папа. Алексей, ты тоже, наверное, взволнован, выпей. Анне Семёновне я тоже принесла, — её голос был ровным, почти заботливым. Она подала стакан с чаем сидящей в ступоре женщине, но та даже не взглянула на неё.
— Спасибо, дочка, — кивнул Николай Петрович. — Вот как раз об обстоятельствах. Вера, кстати, очень переживает за вашу семью. Говорит, нельзя губить человека из-за одной ошибки.
Алексей смотрел на Веру. Она встретила его взгляд. В её глазах не было ни капли жалости. Был холодный, безраздельный триумф и голодное ожидание. Она знала. Она всё знала и наслаждалась этим моментом.
— Я не понимаю, — солгал Алексей, отводя взгляд.
— Понимаешь, — мягко, как бы с сожалением, сказала Вера, делая шаг вперёд. — Ты умный, Алёша. Ты всё всегда понимаешь. Положение твоё… отчаянное. Мать под суд. Ты — соучастник. Мечты о городе, об учёбе… всё прахом. И всё из-за нескольких мешков муки, которых, я уверена, Анна Семёновна даже в глаза не видела. — Она сделала паузу, давая ему прочувствовать весь ужас этого абсурда. — Но если недостачу… возместить. Если председатель заступится… Всё можно исправить. Мать останется дома. Ты сможешь уехать. Если… захочешь.
— Чем? — спросил Алексей, и его собственный голос показался ему чужим. — У нас ничего нет.
— Есть, — тихо, но чётко сказала Вера. — Есть ты. Твоя жизнь. Твоё будущее.
Она подошла к нему так близко, что он почувствовал запах её одеколона — резкий, городской, чужой.
— Женись на мне, Алексей. Оформим всё быстро, тихо. Ты станешь моим мужем. Зятем председателя. Тогда эта… неприятность — просто семейное дело. Отец покроет недостачу из других фондов. Дело закроют. Мать твоя будет под нашей защитой. А ты… ты получишь всё. Путёвку в техникум? Отец добьётся. Квартиру в городе? Не проблема. Всё будет. Всё.
Она говорила это, глядя ему прямо в глаза, и в её словах не было ни любви, ни даже страсти. Было деловое предложение. Сделка. Его свобода, его сердце, его Лиза — в обмен на спасение матери от тюрьмы.
В голове у Алексея всё смешалось. Лиза. Её светлые волосы, её тихий голос, деревянный кораблик в кармане. «Береги свой ветер». И здесь, в этой вонючей конторе, ему предлагали продать этот ветер. Убить его. Навсегда.
Он посмотрел на мать. Она, кажется, начала понимать суть разговора. Её глаза, полные ужаса, расширились.
— Нет… Алёша, нет… только не это… Лучше тюрьма… — прошептала она.
— Тихо, Анна Семёновна! — рявкнул Николай Петрович. — Вы не в положении диктовать условия. Или тюрьма и позор для сына. Или… разумный компромисс.
— Ты подумай, Алексей, — снова заговорила Вера, уже без тени мягкости. В её голосе зазвучала сталь. — Ты думаешь о Лизке? Она тебе даст? Она — дочь простой вдовы. Она тебе в жизни ничего не откроет, только стишки свои глупые. А я… я дам тебе крылья. Или… — она кивнула в сторону матери, — ты выберешь её будущее. Материнскую судьбу. На твоей совести.
Это был ультиматум. Чистой воды. Алексей закрыл глаза. Перед ним проплыли образы: мать за колючей проволокой, в сером бушлате, в лагере, куда в прошлом году угнали кулаков… Его собственная жизнь, сломанная, без будущего. И Лиза… его Лиза, которую он предаст самым гнусным образом.
— Я… мне нужно время, — выдохнул он.
— Времени нет, — отрезал Николай Петрович. — Уже к обеду бумаги должны уйти в район. Решай сейчас. Или мы отправляем материал, и через неделю мать твоя будет в пересыльной тюрьме. Или ты становишься членом нашей семьи, и это всё остаётся здесь, в этих стенах.
Давление было невыносимым. Алексей чувствовал, как ломается что-то внутри, рвётся на части, умирает. Он посмотрел на Веру. На её красивое, жестокое лицо. Это будет его жизнью. Каждым днём. Каждой ночью.
— Хорошо, — сказал он тихо, и слово это прозвучало как предсмертный хрип. — Я согласен.
Вера медленно, торжествующе улыбнулась. Николай Петрович кивнул, будто только что заключил выгодную сделку по поставке зерна.
— Умное решение. Вера, займись Анной Семёновной, проводи домой, успокой. Алексей, останешься. Оформим кое-какие бумаги. И о своём решении — никому. Пока всё не уладится. Понятно?
Алексей молча кивнул. Он больше не смотрел ни на кого. Он смотрел в окно, где за пыльным стеклом сияло безразличное июньское солнце. Там, за этим стеклом, была его прежняя жизнь. Теперь её не было. Вера подошла к Анне Семёновне, взяла её под локоть.
— Пойдёмте, тётя Аня. Всё будет хорошо. Вы увидите.
Женщина позволила поднять себя, как пустую куклу. На пороге она обернулась, посмотрела на сына. В её взгляде было столько боли, вины и отчаяния, что Алексей не выдержал и опустил глаза. Он слышал, как Вера что-то говорит ей успокаивающим тоном, как их шаги затихают в коридоре.
Он продал себя. Он спас мать. И убил всё, ради чего стоило жить. Сделка была заключена. Дьявол получил свою душу. Теперь предстояло заплатить по счёту.
***
Тучи, нависшие над Светлогорском с утра, к полудню обрушились на землю коротким, но яростным ливнем. Крупные, тяжёлые капли хлестали по пыльным улицам, смывая следы утренних событий, но не смывая ужаса, поселившегося в сердце Лизы. Она стояла под навесом у колодца, куда прибежала, услышав от соседки обрывочные, страшные слова: «Анну Семёновну в контору повели… Растрату вскрыли… ОГПУ грозят… Алексей там же…»
Она не верила. Не могла поверить. Анна Семёновна — воровка? Это было так же нелепо, как сказать, что река Увелька потекла вспять. Дождь стих так же внезапно, как начался, оставив после себя запах мокрой земли и тяжёлую, влажную духоту. И в этой духоте Лиза увидела фигуру, выходящую из дверей конторы. Это был Алексей. Он шёл медленно, неестественно прямо, словно все суставы его одеревенели. Лицо было серым, без кровинки, взгляд устремлён куда-то внутрь себя, невидящий.
— Алексей! — вырвалось у Лизы, и она, не помня себя, выбежала из-под навеса, поскользнувшись на раскисшей земле.
Он услышал, остановился, медленно повернул к ней голову. Увидев её, он не улыбнулся, не сделал шаг навстречу. Он просто смотрел, и в его глазах было что-то такое мёртвое и пустое, что у Лизы перехватило дыхание.
— Алексей, что случилось? Говорят ужасные вещи… про твою маму… Это неправда, да? Скажи, что это неправда!
Он молчал. Молчал так долго, что страх в её душе начал кристаллизоваться в ледяную уверенность.
— Алексей…
— Правда, — наконец выдавил он. Голос его был глухим, безжизненным, будто доносился из-под земли. — Обнаружили недостачу. Большую. Мать… обвиняют в растрате.
— Но это же невозможно! Она же честнейший человек! Это какая-то ошибка, подвох! Надо бороться, доказывать!
Он медленно, с огромным усилием покачал головой.
— Нельзя. Доказательства… железные. Журналы, пересчёт… Всё против неё. Ей грозит тюрьма. Надолго.
Лиза схватила его за руку. Рука была холодной и неподвижной, как утопленника.
— Но ты же что-то можешь сделать! Ты же умный! Или… или я пойду, буду говорить всем, какая она хорошая! Я…
— Лиза, — он произнёс её имя так тихо, что это было похоже на стон. — Всё решено. Всё… уже кончено.
Он наконец посмотрел на неё, и в его мёртвых глазах вспыхнула такая бездонная мука, что ей стало физически больно.
— Я женюсь на Вере. Завтра.
Мир вокруг Лизы остановился. Звуки — кваканье лягушек в лужах, крик петуха — исчезли. Осталось только это слово, ударившее её прямо в сердце, как нож: «женюсь».
— Что? — прошептала она, не понимая. — Что ты сказал?
— Я женюсь на Вере Брагиной, — повторил он, уже без выражения, как заученный урок. — Брак регистрируют завтра в сельсовете.
Теперь она поняла. Поняла всё. Не ошибка. Не случайность. Ловушка. И он в неё попал. И чтобы выбраться… он платит этой ценой. Его ценой. Их ценой.
— Нет… — вырвалось у неё. — Нет, Алексей, ты не можешь! Ты же… ты же мне… ты говорил… «тогда»… «береги ветер»… — слова путались, слёзы душили её. Она сжимала его руку, пытаясь вернуть того, прежнего Алексея, который был всего несколько часов назад.
Он сжал её пальцы в ответ, но это было не ласковое пожатие, а судорожный, отчаянный спазм.
— Ветер… погас, Лиза. Его… не стало. — Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Брак с Верой… это условие. Её отца. Он может замять дело. Спасти мать от тюрьмы. Если я стану его зятем. Другого выхода нет. Понимаешь? Нет.
Он говорил это, глядя мимо неё, и каждый звук стоил ему невероятных усилий.
— А я? — тихо спросила Лиза, и голос её дрожал. — А мы?
— Нас… не было, — прошептал он. — Забудь. Забудь меня, Лиза. Ты найдёшь другого. Хорошего. А я… я должен. Я обязан.
Он вырвал свою руку из её хватки. Движение было резким, болезненным.
— Прощай.
И он повернулся, чтобы уйти. Уйти навсегда.
— Алексей, стой! — крикнула она ему вслед, но её голос сорвался на фальцет. — Ты же… любил меня? Хоть немного?
Он замер, спиной к ней. Плечи его вздрогнули. Казалось, целая вечность пролетела в тишине, нарушаемой только её прерывистым дыханием.
— Любил, — сказал он так тихо, что она еле расслышала. — Больше жизни. И поэтому… прощай.
Он зашагал прочь, не оглядываясь, оставляя её одну посреди мокрой, пустой улицы. Лиза смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась за поворотом. Потом медленно опустилась на колени прямо в холодную, грязную лужу. Боль была такой острой и всепоглощающей, что не было сил даже плакать. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела в воду, где отражалось серое, безучастное небо. В кармане её платья лежал деревянный брусочек с корабликом. «Ветра перемен». Какой жестокий, какой чудовищный оборот они приняли.
А неподалёку, из-за ставни окна своего дома, за этой сценой наблюдала Вера. Она видела, как Алексей ушёл, как Лиза упала на колени. На её лице не было ни радости, ни жалости. Было холодное, удовлетворённое спокойствие мастера, завершившего сложную работу. Всё шло по плану. Алексей был сломлен. Лиза уничтожена. Теперь он её. Навсегда. Она откинулась от окна и пошла готовить своё лучшее платье к завтрашней регистрации. Её победа была полной. Но почему-то в глубине души, в самом тёмном уголке, который она тщательно игнорировала, шевелилось что-то неприятное, холодное и пустое, как взгляд только что обрученного жениха. Это чувство было похоже на понимание, что добыча, за которой так долго охотился, оказалась не живым трофеем, а красивой, но бездушной куклой. Но Вра быстро отогнала эту мысль. Всё наладится. Он привыкнет. Полюбит. Обязательно полюбит.
***
Утро перед свадьбой было тихим и странным. В доме Брагиных кипела деятельность: Вера отдавала последние распоряжения, её мать суетилась с угощениями, а Николай Петрович, довольный и молчаливый, курил на крыльце, словно командир после удачной операции. В доме через огород царила гробовая тишина. Алексей сидел в своей комнате перед незаконченным чертежом элеватора. Линии на кальке расплывались перед глазами. Рука, державшая карандаш, не слушалась. Он пытался думать о матери, которую спас от тюрьмы, но в ушах всё звучал шёпот Лизы: «Ты же любил меня?»
На другом конце села, в маленькой избе, Лиза не плакала. Она сидела на своей кровати, уставившись в стену, и не реагировала на тревожные прикосновения матери. Прасковья, её мать, женщина, познавшая вдовью долю, понимала, что слова бессильны. Она только гладила дочь по волосам и тихо причитала: «Родная моя… пройдёт… всё пройдёт…»
Но Лиза не слышала. Внутри неё была пустота, холодная и беззвучная, будто её саму вывернули наизнанку. Потом, к полудню, в этой пустоте начало шевелиться что-то другое. Не боль, а тихий, настойчивый вопрос: «Как?» Как могло это случиться? Анна Семёновна — растратчица? Алексей, женившийся на Вере по расчёту, чтобы спасти мать? В голове, отуманенной горем, начала выстраиваться череда событий, но между ними зияли чёрные дыры, нестыковки.
Она встала. Ноги её подкашивались, но она сделала шаг, потом другой.
— Мама, я выйду, — голос звучал чужим, плоским.
— Лизавета, куда? Не надо…
— На воздух. Мне нужно… на воздух.
Она вышла, не взяв даже платок. Солнце, уже высушившее следы вчерашнего дождя, било в глаза, но не грело. Ноги сами понесли её прочь от дома, прочь от людей, в сторону реки, к старой мельнице. Это было их с Верой когда-то любимое место в детстве, «штаб», как они его называли. Теперь оно казалось символом чего-то окончательно мёртвого.
Мельница стояла, как огромный сгнивший скелет, нависая над обрывистым берегом Увельки. Воздух здесь пахло влажным деревом, тиной и забвением. Лиза машинально обошла развалины, её взгляд скользил по почерневшим брёвнам, по крапиве, захватившей когда-то подъездную площадку. И тут её нога на что-то наткнулась.
Она посмотрела вниз. Из-под груды обломков дранки торчал конец верёвки. Не простой верёвки, а толстой, кручёной, с обрывком фабричной бирки. Такие верёвки использовались на колхозном складе для обвязки особо ценных грузов. Лиза знала это — она помогала Анне Семёновне разгружать бумагу однажды. Сердце её едва заметно дрогнуло. Что она делает здесь, у мельницы, да ещё свежая, не перегнившая?
Она наклонилась, потянула за верёвку. Та поддалась, вытащив из-под щепок нечто, от чего у Лизы перехватило дыхание. Это был пустой мешок из грубой ткани. На нём, хоть и выцветшая, но чётко читалась штамповка: «Склад №1. Колхоз «Светлый путь». 1930». Мешок был не просто пустым. Он был, как ей показалось, неестественно чистым внутри, будто его вытряхнули и выбили, но по швам и в складках всё ещё виднелись следы белой пыли. Муки.
Мысли, до этого вялые и спутанные, вдруг рванулись вперёд с бешеной скоростью. Мешок со склада. На мельнице. Далеко от колхозного двора. Свежий. Спрятанный. Почему? Зачем выносить пустой мешок и прятать его тут? Если крали муку — мешок был бы с мукой. Если просто выбросили старую тару — её бы сожгли или отдали нуждающимся. Прятать… прятали пустые мешки? Значит… значит, воровали содержимое, а тару нужно было куда-то деть, чтобы её не нашли сразу при проверке?
Её взгляд зацепился за землю рядом. На влажной, не успевшей выснуть почве (а дождь был вчера вечером!) отпечатались глубокие, чёткие следы. Не лап животных и не босых ног деревенских ребятишек. Это были следы подошв сапог, крупные, с грубым протектором. И рядом — странные длинные борозды, как будто что-то тяжёлое волочили. Две борозды.
В голове у неё что-то щёлкнуло. Вспышка памяти. Вчера, поздно вечером, возвращаясь от колодца, она мельком видела фигуру, скользнувшую в переулок у мельницы. В сумерках она не разглядела лица, но силуэт… высокий, сутулый, с какой-то ношей на плече. Она тогда не придала значения — подумала, кто-то из мужиков. А теперь… А теперь этот силуэт странным образом напоминал Семёныча. Степана Семёновича Клюева. Счетовода. Того самого, чьи «железные» доказательства и погубили Анну Семёновну.
Ледяная волна прокатилась по её спине. Она оглянулась, будто почувствовав чей-то взгляд. Вокруг было пусто и тихо. Слишком тихо. Даже птицы не пели. Она наклонилась и, стараясь не касаться руками, разгребала мусор дальше. Из-под него показался ещё один мешок, тоже пустой, с таким же штампом. И ещё один. Всего три. И рядом — рассыпанная горсть пшена, уже растасканная муравьями.
Кража. Настоящая кража. Совершённая здесь, на мельнице. И совершённая не вчера днём, а после дождя — следы были отпечатаны на влажной земле. То есть ночью. В ту самую ночь, после которой утром объявили о недостаче.
Не Анна Семёновна. Кто-то другой. Кто-то, кто подбросил ей недостачу. Кто-то, кому это было выгодно.
И тут, словно молния, в её сознании вспыхнуло имя. Имя, которое было ключом ко всему. Вера. Вера, которая так внезапно и холодно вышла замуж за Алексея. Вера, дочь председателя, который вёл «расследование». Вера, которая всегда смотрела на Алексея голодным, хищным взглядом.
Руки у Лизы задрожали, но теперь это была не дрожь отчаяния, а нервное, лихорадочное возбуждение. Она быстро, почти инстинктивно, затолкала мешки обратно под обломки, присыпала их листьями и дранкой. Она не знала, что делать с этим знанием, но понимала одно: это опасно. Опасно смертельно. Если та, кто подстроил это, узнает, что Лиза что-то обнаружила…
Она бросила последний взгляд на примятую траву и следы, затем, озираясь, быстро пошла прочь от мельницы, в сторону села. Ей нужно было думать. Но куда идти? Кому рассказать? Семёнычу? Он явно замешан. Отцу Веры? Он, скорее всего, во всём этом участвует. В милицию? В райцентр? Но у неё нет доказательств, только пустые мешки и догадки. Её слово против слова председателя и его дочери.
Она шла, не видя дороги, и вдруг услышала впереди приглушённые голоса. Женский, насмешливый и твёрдый — Вера. И мужской, заискивающий и испуганный — Семёныч. Они стояли за углом амбара, в ста метрах от неё. Лиза инстинктивно прижалась к стволу раскидистой берёзы.
— …после завтра, Степан Семёнович, всё будет окончательно, — говорила Вера. — Свадьба, бумаги подписаны. И ты забудешь, как тебя зовут, если проболтаешься хоть словом. Понял? Отцу доложу — не жить тебе здесь.
— Вера Николаевна, я же… я же никому… — бормотал Семёныч.
— Молчать и значит никому. И ещё… эти мешки с мельницы. Послезавтра, ночью, сожжёшь их. Дотла. Чтобы пепел. Я сама приду проверить.
Лиза замерла, вцепившись пальцами в шершавую кору. Мешки! Они говорили о мешках! Значит, она права! Вся её догадка была верна!
— А… а если кто увидит? — дрожал голос счетовода.
— Кто увидит? Все на свадьбе будут, а потом гулять. Никто к той развалине не пойдёт. Ты сделаешь это аккуратно. Это последнее, что от тебя требуется. Потом ты свободен.
Шаги затихли — Вера ушла. Семёныч ещё постоял, тяжело вздохнул, и его шаги поплелись в другую сторону.
Лиза медленно вышла из-за дерева. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. У неё было знание. Страшное, опасное знание. И у неё было время — только до послезавтра. Послезавтра Вера уничтожит последние улики.
Она посмотрела в сторону дома Брагиных, где, наверное, уже готовились к завтрашнему «торжеству». Потом на скромный дом Анны Семёновны, где сейчас царили горе и позор. Потом на свою ладонь, будто пытаясь разглядеть в ней ответ.
Что она могла сделать одна? Девушка, у которой нет ни власти, ни влияния. Только правда. Горькая, страшная правда, которая может всех погубить, а может… может всех спасти.
Она сжала кулаки. Пустота внутри исчезла. Её место заняло новое, незнакомое, острое чувство — решимость. Она не позволит этому случиться. Не позволит злу победить так легко. Она должна что-то придумать. И у неё есть всего одна ночь и один день, чтобы спасти человека, которого она любит, от пожизненной кабалы, а его мать — от незаслуженного позора.
Но как? Первый шаг был ясен: нужно было действовать так, чтобы никто, и больше всего Вера, не заподозрил, что она что-то знает. Значит, нужно было вернуться домой, сделать вид, что смирилась. А потом…
Лиза глубоко вдохнула, выпрямила спину и пошла к дому. В её глазах, ещё недавно потухших, зажёгся новый огонь. Огонь борьбы. Игра была ещё не окончена. Только что начался второй тайм, и Лиза, сама того не ожидая, вышла на поле. Смертельно опасное поле, где ставкой были человеческие жизни. А на кону — правда, которую нужно было успеть донести до света, пока её не сожгли в ночном костре вместе с пустыми мешками.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: