Телефон завибрировал на столе как раз в тот момент, когда Оксана наливала себе кофе. Утро выдалось на редкость спокойным – Денис уехал в командировку еще вчера, дочь Таня осталась у подруги на выходные, и впереди маячили два драгоценных дня тишины. Можно было бы съездить в центр, зайти в ту книжную лавку на Маяковке, где продают редкие издания по искусству. Или просто полежать с книгой, никуда не торопясь.
– Оксана, это я, – голос свекрови Эммы Давыдовны прозвучал требовательно, без всяких приветствий. – Мне плохо. Давление поднялось, голова раскалывается. Приезжай немедленно.
Кофе остыл в чашке, пока Оксана слушала длинный монолог про боли, недомогания и собственную беспомощность. За окном сияло мартовское солнце, растапливая последние сугробы, а внутри холодело и сжималось что-то тяжелое, знакомое.
– Мне нужны лекарства. Кардиомагнил, валерьянка, еще тот препарат, название на бумажке напишу. Поедешь в аптеку на Октябрьской, там фармацевт меня знает. И купи мне йогурты, те, что с черникой, в синей упаковке. У меня сил нет вообще.
– Эмма Давыдовна, я…
– Ты обязана за мной ухаживать! – голос стал жестче, металлические нотки прорезали телефонную связь. – Я мать твоего мужа, между прочим. Кто, если не ты?
Оксана молчала. В горле застрял комок из всех тех слов, что копились годами, но так и не были произнесены. Обязана. Всегда это слово, как клеймо.
– Жду тебя через час. Не опаздывай.
Гудки. Эмма Давыдовна уже отключилась, даже не поинтересовавшись, есть ли у Оксаны планы или хотя бы желание приехать.
Оксана поставила чашку в раковину. Кофе расплылся коричневым пятном по белой эмали. За окном какая-то девушка шла с букетом мимозы, смеялась в телефон, наверное, говорила с кем-то приятным. У девушки были распущенные волосы, легкая походка, вся она будто светилась изнутри. Когда же Оксана последний раз так светилась?
Пятнадцать лет. Пятнадцать долгих лет она была невесткой в доме Эммы Давыдовны. С первого дня, когда Денис привел ее знакомиться с родителями, она почувствовала этот взгляд – оценивающий, холодный, недобрый. Свекровь тогда осмотрела ее с головы до ног, словно товар на рынке, и выдала вердикт: "Ну что же, Денис выбрал. Посмотрим, какая из нее хозяйка получится".
Хозяйка. Не жена, не любимая женщина сына, а именно хозяйка. И с тех пор это слово преследовало Оксану повсюду.
Она натянула джинсы, старый свитер, накинула куртку. В зеркале прихожей мелькнуло усталое лицо – серые глаза без прежнего блеска, волосы собраны в небрежный пучок, мелкие морщинки у губ. Сорок два года, а чувствовала себя на все шестьдесят.
Маршрутка до Щелковской ехала долго, петляя по пробкам. Оксана смотрела в окно, погружаясь в воспоминания. Она помнила, как после свадьбы Эмма Давыдовна сразу же взяла ее "под крыло" – начала учить готовить, убирать, общаться с гостями. Только вот учила так, будто Оксана ничего не умела, будто была дикаркой, которую нужно цивилизовать.
"Ты что, салат так нарежешь? У нас в семье принято мельче".
"Эти шторы не подходят к обстановке. Я знаю лучше, я же с опытом".
"Танечку так пеленать нельзя, ты что, совсем не соображаешь?"
И Денис всегда молчал. Всегда был на стороне матери. "Ну мам же хочет помочь, – оправдывался он, – не придирайся, это же из любви".
Из любви. Странная любовь, которая унижает, давит, не дает дышать.
Аптека на Октябрьской оказалась маленькой, заваленной коробками и пахнущей лекарствами и антисептиками. Пожилая фармацевт в белом халате узнала фамилию свекрови и закивала головой.
– А, для Эммы Давыдовны? Понятно. Вот кардиомагнил, валерьянка… А третье что?
Оксана полезла в сумку, достала смятую бумажку с названием препарата. Почерк свекрови – размашистый, уверенный, требовательный, даже буквы казались приказом.
– Восемьсот сорок рублей, – объявила фармацевт.
Оксана расплатилась своей картой. Как всегда. Эмма Давыдовна никогда не предлагала компенсировать расходы, а Денис делал вид, что не замечает.
Магазин располагался через дорогу. Йогурты с черникой, хлеб бородинский, творог обезжиренный – Оксана покупала на автомате, зная вкусы свекрови лучше собственных. Когда она в последний раз покупала что-то для себя просто так, без списка и необходимости?
Дом, где жила Эмма Давыдовна, стоял в тихом переулке – старая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Лифт, как обычно, не работал, и Оксана поднималась на четвертый этаж с тяжелыми пакетами, чувствуя, как ноют плечи. На площадке пахло чьим-то борщом и кошачьим туалетом.
Дверь открылась сразу, едва Оксана позвонила.
– Наконец-то! Я уже думала, ты вообще не приедешь, – Эмма Давыдовна стояла в дверях в халате, но выглядела вполне бодро. Лицо свежее, глаза ясные, никаких признаков того самого недомогания. – Лекарства купила?
– Да. И продукты.
– Ну проходи, чего в дверях стоишь.
Квартира пропахла старостью и нафталином. Темные тяжелые шторы, ковер на стене, мебель еще советских времен – все это давило на психику своей мрачностью. Оксана прошла на кухню, начала раскладывать покупки.
– Йогурты не те взяла, – недовольно протянула свекровь, разглядывая упаковку. – Я же говорила, с черникой, а это с черной смородиной!
– Там не было с черникой. Это единственный вариант в синей упаковке.
– Ну конечно, ты же всегда найдешь оправдание своей невнимательности. Ладно, придется есть эти.
Оксана стиснула зубы. Не реагировать. Просто не реагировать.
– Эмма Давыдовна, вы чувствуете себя лучше?
– Какое там лучше, – свекровь опустилась на стул, театрально прижав руку к сердцу. – Я же одна, совсем одна. Денис в командировках, ты занята своими делами, внучку я вижу раз в месяц. Кому я нужна?
Внутри что-то щелкнуло. Оксана обернулась, встретилась взглядом с пожилой женщиной, и вдруг увидела в ее глазах не боль, не страдание, а холодный расчет.
– Вы прекрасно знаете, что я приезжаю каждую неделю, – ровно сказала она. – Привожу продукты, помогаю с уборкой.
– Каждую неделю, – передразнила Эмма Давыдовна. – На час забежишь и убежишь. Думаешь, это помощь? Настоящая невестка живет рядом, помогает постоянно.
– Настоящая невестка?
– Вот у Раисы дочь Настя так невестка! Живет через дом, каждый день заходит, готовит, убирает, внуков приводит. А ты…
Оксана почувствовала, как внутри поднимается что-то давно сдерживаемое, горячее и опасное. Все эти годы она молчала, терпела, сносила упреки и замечания. Все эти годы она старалась быть хорошей, правильной, удобной. И что?
– А я что, Эмма Давыдовна?
Свекровь замолчала, удивленно уставившись на нее. Наверное, впервые за все годы Оксана позволила себе такую интонацию – не покорную, не виноватую, а требующую ответа.
– Я работаю полный день, – продолжила Оксана, и голос ее зазвучал тверже. – Я воспитываю дочь. Я веду хозяйство. Я приезжаю к вам помогать. И каждый раз слышу одно и то же – недостаточно, неправильно, не так.
– Как ты смеешь мне грубить! – вскинулась Эмма Давыдовна. – Я старый больной человек!
– Вы не больны. Вы просто решили, что я должна. Всю жизнь должна, понимаете? Должна приезжать, должна помогать, должна терпеть ваши колкости.
– Колкости? Какие колкости? Я всего лишь…
– Всего лишь пятнадцать лет меня унижаете! – Оксана почувствовала, как дрожат руки. – С первого дня вы дали мне понять, что я недостаточно хороша для вашего сына. Что я плохая жена, плохая мать, плохая хозяйка. Вы вечно сравнивали меня с чьими-то дочерьми, невестками, подругами – и я всегда проигрывала в этом сравнении.
Эмма Давыдовна побледнела. Открыла рот, но Оксана не дала ей вставить слово.
– Вы помните, как после роддома пришли ко мне в гости? Я только родила Таню, молока не было, ребенок плакал, я измученная, в слезах. А вы сказали: "Ну вот, я так и знала, что ты не справишься. У тебя и материнского инстинкта нет".
– Я хотела помочь…
– Вы хотели показать, что я никчемная! И знаете, что хуже всего? Денис вас поддерживал. Он всегда был на вашей стороне. "Мама права, мама знает лучше, мама же переживает". Никогда – слышите? – никогда он не встал на мою сторону.
Кухня наполнилась тяжелым молчанием. За окном кричали дети во дворе, где-то играла музыка, жизнь текла своим чередом, а здесь, в этой старой квартире, что-то ломалось окончательно.
– Ты неблагодарная, – процедила свекровь сквозь зубы. – После всего, что я для вас сделала.
– Что вы сделали? – Оксана подалась вперед. – Напомните, пожалуйста. Потому что я помню другое. Я помню, как вы говорили Денису, что он ошибся в выборе. Я помню, как вы сказали при гостях, что "такую жену еще поискать надо – ни красавица, ни умница". Я помню, как вы постоянно вмешивались в нашу жизнь, диктовали, как нам жить, что покупать, как воспитывать ребенка.
– Я имею право! Я его мать!
– И это дает вам право унижать меня? Растаптывать? Вы знаете, почему Таня не хочет к вам приезжать? Потому что в тринадцать лет она услышала, как вы сказали подруге по телефону: "Девочка-то неплохая, но в мать пошла – сереньк��я совсем, никакой изюминки".
Эмма Давыдовна открыла рот, потом закрыла. На лице промелькнуло что-то похожее на растерянность.
– Это... я не это имела в виду...
– Да что вы имели в виду?! – Оксана почувствовала, как наконец-то вырываются наружу все эти годы боли. – Что мы с дочерью недостаточно хороши для вашей драгоценной фамилии? Что Денис мог найти лучше?
– Он мог! – вдруг выкрикнула свекровь, и в голосе прорезалась давняя обида. – У него была Жанна. Помнишь Жанну? Красавица, умница, из хорошей семьи. Они бы поженились, если бы не ты!
Вот оно. Вот что гнило все эти годы, отравляя их отношения. Оксана вспомнила ту давнюю историю – Денис действительно встречался с какой-то Жанной перед их знакомством, но сам бросил ее. Сам выбрал Оксану. Но, видимо, Эмма Давыдовна так этого и не простила.
– Значит, весь этот ад – из-за того, что я не Жанна?
– Из-за того, что ты не подходишь моему сыну! – свекровь встала, опершись на стол. – Ты серая мышь, Оксана. Ни характера, ни стержня. Удобная, тихая, согласная на все. Я мечтала о другой невестке.
Что-то оборвалось внутри. Тонкая нить, которая удерживала Оксану на краю терпения. Она смотрела на пожилую женщину перед собой и вдруг осознала – она больше не чувствует ни вины, ни жалости. Только усталость. Огромную, всепоглощающую усталость.
– Знаете что, Эмма Давыдовна, – тихо сказала она. – Мне жаль. Жаль, что я потратила пятнадцать лет, пытаясь заслужить вашу любовь. Пытаясь стать той, кого вы захотите принять.
– И что теперь?
– А теперь я ухожу. И больше не вернусь.
– Ты что, с ума сошла? – Эмма Давыдовна схватила ее за руку. – Ты не можешь! Кто за мной ухаживать будет?
– Наймите сиделку. Попросите вашу идеальную Раису с дочерью Настей. Или позвоните сыну и объясните, почему его жена больше не приедет.
– Да как ты смеешь! Я все Денису расскажу! Он тебе устроит!
Оксана высвободила руку. Странное спокойствие разливалось внутри, заполняя пустоту.
– Рассказывайте. Я, знаете ли, тоже много чего расскажу. Например, про то, как вы раздавали наши с Денисом деньги направо и налево, не спрашивая. Про то, как вы ключи от нашей квартиры себе сделали без разрешения. Про то, как вы перелопатили мои вещи, пока мы в отпуске были.
Свекровь побледнела. Очевидно, она не думала, что Оксана обо всем знала.
– Это... это не то, что ты думаешь...
– Это именно то. Вы годами нарушали наши личные пространство, считали себя вправе командовать и распоряжаться. А я молчала. Боялась скандала, боялась разрушить семью. Но знаете что? Семья уже давно разрушена. Просто я только сейчас это поняла.
Оксана взяла сумку, направилась к выходу. Каждый шаг давался легче предыдущего, словно с плеч падали тяжелые мешки.
– Стой! Ты не можешь просто так уйти!
Но Оксана уже открыла дверь. На пороге она обернулась и посмотрела на свекровь в последний раз. Пожилая женщина стояла посреди прихожей в старом халате, с растерянным лицом, и вдруг показалась очень маленькой, очень беспомощной.
– Вы забыли, как меня унижали, Эмма Давыдовна, – спокойно сказала Оксана. – А я забыть не могу. И больше не хочу терпеть. Прощайте.
Дверь закрылась. Лестница, подъезд, улица. Оксана шла быстро, не оглядываясь. Телефон завибрировал – свекровь, конечно. Но она не стала отвечать. Потом позвонил Денис – наверное, мать уже успела пожаловаться. Оксана сбросила звонок.
На улице было тепло, по-весеннему свежо. Солнце слепило глаза, ветер трепал волосы. Оксана вдруг остановилась посреди тротуара и засмеялась – негромко, удивленно. Она действительно ушла. Впервые за пятнадцать лет она сказала "нет" и ушла.
Телефон разрывался от звонков. Денис, снова Эмма Давыдовна, потом неизвестный номер – наверное, кто-то из родственников. Оксана выключила звук и села на лавочку в сквере. Вокруг бегали дети, молодая пара фотографировалась у фонтана, старушка кормила голубей. Обычный день. Но для Оксаны – точка невозвращения.
Что теперь? Разговор с Денисом неизбежен. Скандал, выяснение отношений, возможно, даже ультиматум – либо мать, либо я. Оксана знала Дениса достаточно хорошо, чтобы понимать: он выберет мать. Он всегда выбирал мать.
И странное дело – эта мысль больше не пугала. Наоборот, приносила какое-то освобождение. Может быть, пришло время перестать держаться за то, что давно умерло? За любовь, которой, кажется, никогда и не было в том виде, как ей мечталось?
Оксана достала телефон, включила звук. Тридцать два пропущенных вызова. Написала Денису коротко: "Нам надо поговорить. Серьезно". И добавила: "Без твоей матери".
Ответ пришел мгновенно: "Ты вообще о чем? Мама в слезах звонила, говорит, ты ее оскорбила и бросила!"
Оксана усмехнулась. Конечно. В версии Эммы Давыдовны она, несомненно, чудовище, которое напало на беспомощную старушку.
"Поговорим при встрече, – написала она. – Приедешь – услышишь мою версию".
Телефон снова ожил. На этот раз звонила сестра Дениса, Галя.
– Оксана, это что за безобразие? Мать в истерике! Говорит, ты наговорила ей ужасов!
– Галя, я не хочу это обсуждать.
– Как не хочешь? Она мать! Пожилой человек! У нее сердце!
– А у меня сердца нет, да? – Оксана почувствовала, как возвращается усталость. – Пятнадцать лет я терплю ее унижения. Пятнадцать лет она мне тыкает в нос моими недостатками. И все молчат, потому что "она же мать", "она же старенькая". А мне кто?
– Ну так ты же невестка…
– Я человек, Галя. Живой человек. И мне больно. Понимаешь? Очень больно все эти годы. А всем плевать.
– Да что ты себе придумала? Мама просто прямая, говорит правду в глаза…
Оксана отключилась. Бесполезно. Они все на одной стороне, все защищают Эмму Давыдовну. Потому что так удобнее – свалить вину на ту, которая не скандалит, не кричит, не бьет посуду.
Вечером она вернулась домой. Квартира встретила тишиной и порядком. Никто не требовал ужина, не спрашивал, где она была, не критиковал. Оксана заварила себе чай, села у окна и просто смотрела на город. Огни, машины, люди спешат по своим делам. Где-то там, в этой огромной массе, наверное, есть женщины, которые тоже устали терпеть. Которые тоже ищут выход.
А может, она не одна такая?
Денис ворвался в квартиру около полуночи. Оксана услышала, как хлопнула дверь, как он сбросил ботинки в прихожей, даже не разуваясь толком. Она сидела на диване с книгой, которую не читала – просто держала в руках, глядя в одну точку.
– Ты совсем умом тронулась? – он появился в дверях гостиной, красный от злости. – Мать звонила, рыдала! Сказала, что ты наговорила ей гадостей и ушла!
Оксана подняла глаза. Странно – раньше его гнев пугал ее, заставлял съеживаться, извиняться, оправдываться. А сейчас она смотрела на него и видела чужого человека.
– Я сказала правду, – спокойно ответила она.
– Какую правду?! Ты довела пожилого человека до истерики! У нее давление подскочило, вызывали скорую!
– Скорую? – Оксана усмехнулась. – Интересно. Когда я приехала утром, она была вполне бодра. Требовала лекарства и йогурты. И вообще... Денис, ты хоть раз задумывался, как твоя мать ко мне относится?
– Да нормально относится! Это ты вечно выдумываешь, что она тебя не любит!
– Выдумываю? – Оксана встала, и в голосе прорезались стальные нотки. – Она сказала мне сегодня, что я серая мышь. Что ты мог жениться на Жанне. Что я не подхожу твоей семье. Это выдумки?
Денис замолчал. По лицу скользнуло что-то – неловкость, может быть, даже стыд. Но он быстро взял себя в руки.
– Мама просто переживает за меня. За нас. Она хочет лучшего...
– Для тебя, – перебила Оксана. – Для тебя, Денис. Не для нас. А я что? Я пятнадцать лет терплю ее колкости, унижения. И ты всегда на ее стороне. Всегда!
– Потому что ты слишком чувствительна! Мама говорит как есть, а ты обижаешься на пустяки!
– На пустяки? – Оксана шагнула к нему. – Когда она сказала при гостях, что я плохая хозяйка – это пустяк? Когда она обозвала Таню серенькой – это пустяк? Когда она раздавала наши деньги без спроса – это тоже пустяк?
– Какие деньги? О чем ты?
– О тех десяти тысячах, что ты давал ей на лекарства, а она отдала их своей подруге Раисе на ремонт. О тех двадцати, что мы откладывали на море Тане, а твоя мать решила, что ей нужнее на новую шубу!
Денис побледнел. Очевидно, он не знал этих подробностей.
– Откуда... она мне не говорила...
– Потому что ты не спрашивал! Ты вообще ни о чем не спрашиваешь, Денис! Тебе удобно думать, что все прекрасно. Что твоя мама – святая, а я – истеричка, которая придирается!
– Так что теперь? – он повысил голос. – Ты хочешь, чтобы я выбирал между вами?
Оксана посмотрела ему в глаза. Долго, внимательно. И вдруг поняла – он уже выбрал. Давно выбрал. Просто она не хотела это видеть.
– Нет, – тихо сказала она. – Я не хочу, чтобы ты выбирал. Потому что выбор очевиден. Ты всегда выбираешь ее.
– Оксана...
– И знаешь что? Мне это больше не интересно. Я устала, Денис. Устала быть виноватой во всем. Устала извиняться за то, что дышу. Устала быть невидимой в собственной семье.
Он молчал. Растерянный, злой, обиженный – но молчал. Не кричал больше, не спорил. Просто стоял и смотрел, как будто видел ее впервые.
– Завтра я поеду к маме, – продолжила Оксана. – Побудь с Таней. Мне нужно подумать. О нас. О том, что дальше.
– Ты что, хочешь развестись? – выдохнул он.
– Я хочу понять, есть ли вообще что спасать. Потому что сейчас мне кажется, что нас с тобой давно нет. Есть ты и твоя мать. А я – приложение, которое должно обслуживать ваши потребности.
Она прошла мимо него в спальню, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила голову руками. Сердце колотилось, руки дрожали, но внутри – странное облегчение. Она наконец сказала то, что молчало годами.
За дверью Денис ходил по коридору, потом хлопнула входная дверь. Уехал. К матери, конечно. Туда, где его пожалеют, поддержат, скажут, что жена неблагодарная дрянь.
Оксана легла, не раздеваясь. За окном город жил своей ночной жизнью – гудели машины, мигали фонари, где-то играла музыка. А она лежала в темноте и впервые за много лет не плакала. Просто дышала – спокойно, ровно, свободно.
Что будет дальше – она не знала. Но впервые за пятнадцать лет это не пугало ее. Наоборот – будущее казалось открытым, полным возможностей. Может, это и есть начало новой жизни? Жизни, где она не будет должна никому ничего доказывать?
Телефон завибрировал. Сообщение от Дениса: "Ты пожалеешь".
Оксана усмехнулась и выключила телефон. Пожалеет? Нет. Жалеть она будет только об одном – что не сделала этот шаг раньше.