Глава 7: Возвращение домой.
Дорога домой в попутной грузовой «газели» тряслась и гремела. Залина сидела на жестком сиденье, прижав сумку к груди, и не чувствовала ни радости, ни облегчения. Была лишь глубокая, костная усталость и едкая, горькая досада. Досада на себя. Втянулась, как дура. Позволила поиграть собой в эти глупые, дикарские игры. И злость — холодная, острая — на Султана. Не за кражу даже, а за его неумелость, за грубость, за то, что обманул какие-то смутные, не до конца осознанные ею самой ожидания. Я ждала... сильного мужчину. Жестокого, может быть, но сильного. А получила мальчишку, который играет во взрослого с папиной машиной и папиным домом. Пустое место в красивой обертке.
Автомобиль высадил ее на окраине городка. Она пошла по знакомым, таким родным и такими чужими теперь улицам. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Что ждет ее за порогом?
Дома ее встретили не объятиями. Ее встретили молчанием. Отец, Таймураз, сидел в своем вольтеровском кресле у окна, не читая газету, просто сидел, уставившись в одну точку. Спина его была неестественно прямой. Мать, Зара, стояла на кухне у плиты, спиной к комнате, и по движению ее плеч Залина поняла, что она плачет. Лиана выглянула из своей комнаты, глаза круглые от любопытства и страха, и мгновенно скрылась.
Залина поставила сумку на пол. Скрип паркета под ногами прозвучал невыносимо громко.
— Ну? — сказал отец, не поворачивая головы. Голос у него был глухой, безжизненный. — Объяснись. Думала головой когда-нибудь за эти дни? Или только тем местом, куда тебя увезли?
Она сделала глубокий вдох. Не надо истерик. Не надо оправданий.
— Думала, — ответила она четко. — Ошиблась.
Три слова. Они упали в звенящую тишину. Таймураз медленно обернулся. Он ждал чего угодно — слез, воплей, лжи, даже гордого заявления о своей взрослости. Он не ожидал этой сухой, беспощадной констатации, выданной с видом усталого хирурга, констатирующего неудачную операцию.
— Ошиблась? — Он встал, подошел к окну, будто не в силах смотреть на нее. — Ты жизнь, дочка, на кон ставила! Репутацию! Нашу и свою! Теперь что? «Возвращенка». Все пальцами показывать будут. Шептаться.
— Пусть показывают, — отрезала Залина. Голос ее окреп. — Я не могу и не буду жить с неудачником. И точка.
Таймураз резко обернулся, глаза его расширились от изумления.
— Что? Какой неудачник? Он же из крепкой семьи! С хозяйством, с положением! Ты что, с ума сошла окончательно?
— Хорошая семья — не повод замуж выходить! — впервые за эти дни ее голос сорвался, но не в истерику, а в крик холодной, обжигающей ярости. — А как мужчина... он — никто. Пустой. Я это поняла в первую же ночь.
Она выпалила это с такой откровенностью, что Таймураз физически отшатнулся, будто его ударили. На его лице смешались стыд, растерянность и что-то еще — возможно, понимание. Ему, советскому учителю, было стыдно за эту физиологическую прямоту дочери. Но в ее глазах он не увидел разврата или хвастовства. Он увидел трезвую, почти профессиональную оценку. Оценку качества материала. И материал оказался бракованным.
Он отвернулся к окну, опустил плечи.
— И что теперь? — спросил он уже тише, устало.
— Теперь я сдам последний экзамен. Получу аттестат. И буду поступать. Пропустила первую волну — подам во вторую. Во Владикавказ, как мама хотела.
Поздно вечером, когда отец ушел в свою комнату, она вышла на кухню. Мать сидела за столом с остывшей чашкой чая. Глаза у нее были красными.
— Я так боялась... — прошептала Зара, не глядя на дочь. — Думала, не выпустят. Что замуруют там навеки...
Залина села рядом, взяла ее огрубевшую, прохладную руку.
— Мам, они не злодеи. Они просто по своим диким, древним правилам живут. Я эти правила использовала и вышла. И все.
Зара подняла на нее заплаканные глаза.
— Доченька... а ты его... любила хоть немного? Хоть капельку?
Залина долго смотрела на пар, поднимающийся из своей чашки. Любила? Нет. Ей льстило его внимание, его настойчивость. Ей было дико интересно — что это за жизнь, где ради женщины идут на такой риск? Она хотела проверить, каково это — быть желанной настолько. Она проверила. Не понравилось. Ни процесс, ни результат.
— Нет, мама, — сказала она наконец, твердо. — Не любила. И не буду. Любовь — это не про это.
На следующий день она пошла в школу сдавать математику. Шепоток за спиной был слышен ясно. Взгляды учителей — смесь жалости, осуждения и живого любопытства. Но она шла, держа голову высоко, с тем же чувством, с каким когда-то выходила на центральный круг под взглядами трибун. Только теперь трибуны были враждебными.
Она сдала экзамен на «отлично». Классная руководительница, немолодая, усталая женщина, проводила ее до дверей учительской.
— Ты — сильная, Залина, — тихо сказала она. — Но сила бывает разная. Не трать ее на ерунду. Учись. Это твое.
Вечером Залина была одна в своей комнате. Все вещи лежали на своих местах. Куклы, книги, грамоты. Но ничего уже не было прежним. Она достала из-под кровати картонную коробку со школьными реликвиями. Грамота из Москвы, потускневший значок, первая шелковая ленточка для волос. Потом ее взгляд упал на тумбочку. Туда, в самый угол, она закатила флакон духов «Клима» от Султана.
Она взяла его. Тяжелый, холодный. Отвинтила крышечку. Резкий, сладковатый запах ударил в нос — запах той глупой, несостоявшейся авантюры. Не раздумывая, она пошла в туалет, подняла тяжелую чугунную крышку бачка и вылила духи туда. Ароматная жидкость растекалась по ржавой воде. Пустой стеклянный флакон она швырнула в мусорное ведро. Звякнуло.
С чистого листа, — подумала она, глядя на свое отражение в зеркале над раковиной. Лицо было бледным, под глазами — темные круги, но взгляд твердый. Я сделала ошибку. Признала ее. Исправила, как смогла. Теперь — вперед. Институт. Город. Новая жизнь. Там все будет иначе. Там я буду умнее. Буду выбирать не того, кто хочет меня, а того, кто нужен мне. Если такой вообще существует.
Она легла спать. За тонкой стеной слышался приглушенный разговор родителей.
— ...упрямая как черт... сама виновата, голову вскружили... — голос отца.
— ...но молодец, что не струсила, что ушла... нашла в себе силы... — вздох матери.
Залина закрыла глаза. Она не чувствовала себя героиней. Она чувствовала себя уставшим, грязным солдатом после небольшой, но позорной и грязной стычки. Победа? Нет. Просто отступление с наименьшими потерями. Завтра начнется новая кампания — подача документов. А пока — только тишина и эта странная, огромная внутренняя пустота, которая была все-таки лучше, чем шумный, вонючий дом в Урсдоне и тяжелое дыхание «хозяина» в темноте.
Глава 8: Институт. Картошка.
Конец августа встретил ее не лекциями в аудиториях, а бескрайним, унылым полем где-то в Пригородном районе. «Картошка». Трудовой семестр для первокурсников Горно-металлургического института. Наказание, инициация и способ знакомства — все в одном.
Лагерь из потрепанных армейских палаток, полевая кухня, дымок костров по вечерам и бесконечные, уходящие за горизонт ряды картофельной ботвы. Залина стояла среди шумной, пестрой толпы новоиспеченных студентов, одетая в старые тренировочные брюки и простенькую кофту, с платком на голове. Она чувствовала себя не школьницей, но и не студенткой. Каким-то переходным существом.
Разбивка лагеря, смех, первые робкие попытки знакомства. Она держалась чуть в стороне, наблюдая. И тут увидела знакомое лицо — Надю. Надю, свою одноклассницу, тихую, добрую девочку из русской семьи, с которой они никогда не были близки, но и не ссорились. Та, заметив ее, радостно замахала рукой. Первое чувство, которое охватило Залину, было не радостью, а облегчением. Хоть одно знакомое лицо. Из прошлой, «нормальной» жизни.
Вечером они сидели на брезенте у своей палатки, пили теплый, сладкий чай из алюминиевых кружек.
— Залина! Я так рада! — говорила Надя, сияя. — Я думала, ты... ну, после той истории... не поступишь никуда.
— После той истории, — спокойно, будто речь шла о сломанной ноге, ответила Залина, — я решила, что мне нужно высшее образование. Чтобы влипать во взрослые игры, нужно сначала стать взрослой по-настоящему. С дипломом. А ты как здесь оказалась?
— Ой, я просто поступила, — Надя смущенно пожала плечами. — Родители сказали — надо. Физмат, представь! Я здесь одна совсем, никого не знаю... Ты держись за меня, а? А я за тебя.
Отец был прав, — подумала Залина, глядя на ее открытое, доверчивое лицо. Надя — безопасная гавань. Невинная, чистая, из правильной семьи. С ней меня будут ассоциировать как с «нормальной» девочкой. Это хорошая маскировка. Лучший способ стереть прошлое.
Будни были тяжелыми и монотонными. Ранний подъем, скудный завтрак из перловки и комбижира, и длинные-длинные ряды картошки. Боль в спине, мозоли на ладонях, вечная грязь. Залина работала быстро, молча, не ноя. Это был ее новый способ доказать себе свою силу — уже не спортивную, не красивую, а жизненную, выносливую. Она наблюдала за другими: вот крепкие парни из сел, копающие ловко, но перебрасывающиеся похабными шутками; вот городские «мажоры» в модных куртках, которые ноют и стараются увильнуть; вот девчонки, которые уже к третьему дню нашли себе «защитников».
В минуты особенно жестокой усталости она вспоминала последний разговор с отцом у автобуса. Он молчал почти всю дорогу, а на прощание сказал, глядя куда-то мимо нее:
— Держись этой Нади. Она из хорошей, правильной семьи. Русская девочка, умная. Мальчиками не увлекайся. Ты сейчас... как хрупкий сосуд. Любое пятно на репутации — и все. В институте свои сплетни пойдут. Будь осторожна. Умной я тебя знаю.
Она тогда только кивнула: «Пап, я все поняла».
— Нет, не поняла, — покачал головой Таймураз. — Но, надеюсь, научишься.
После ужина у костра кто-то доставал гитару. Надю тянуло к этой романтике, она садилась поближе, подпевала тихонько. Залина оставалась чуть поодаль, кутаясь в свою простеганную телогрейку. Как-то раз к ней подсел парень, один из тех «сельских», сильный, с нагловатым взглядом.
— Чего одна сидишь, красавица? Скучно, поди?
Она посмотрела на него, на его заинтересованные глаза, и внутри все похолодело и отвердело. Опять. Все то же самое. Только уровень пониже.
— Нет, не скучно, — ответила она односложно. — Устала. Завтра в шесть подъем.
И демонстративно, громко зевнула, отвернувшись. Парень, обидевшись, фыркнул и ушел.
Позже, в палатке, Надя шептала:
— А он симпатичный был... и сильный. Почему ты так?
— Потому что он хочет просто развлечься. Пощупать новенькую, — безжалостно честно сказала Залина. — А я сюда не развлекаться приехала. Я здесь, чтобы переждать и поступить. Чтобы стереть прошлое. Игры, Надь, мне надоели. Окончательно.
Потом пошли дожди. Холодные, осенние, затяжные. Палатки протекали, все ходили мокрые, злые и продрогшие. Надя хныкала, кутаясь в промокшее одеяло. Залина молча, методично, как автомат, перестилала им обеим постели, находила дополнительный брезент, натягивала его. «Перестань, Надь. Это просто дождь, а не конец света. Промокнешь — высохнешь». Постепенно она стала для Нади не просто подругой по несчастью, а опорой, якорем в этом море грязи и тоски.
Однажды ночью, когда ветер выл над полем, словно голодный зверь, Надя не могла уснуть.
— Залина, а у тебя было такое? — прошептала она в темноте. — Чувство, что земля уходит из-под ног? От любви?
Залина лежала на спине и улыбалась в потолок палатки. Земля уходила из-под ног в московском коридоре, когда целовался с тобой будущий летчик, Надь. А в доме у Султана... земля была холодной, твердой, каменной. И очень, очень неудобной.
— Было, — сказала она вслух, нейтрально. — Давно.
Но в ее голосе прозвучала такая глубокая, беспросветная усталость от всего этого «было», что Надя почувствовала — за этим словом стоит целая жизнь. И больше не стала расспрашивать. Залина почувствовала облегчение. С Надей, может быть, можно будет когда-нибудь поговорить. Она не осудит. Она просто не поймет. И в этом будет ее главная ценность.
Утро застало поле в молочном тумане. Залина вышла из палатки, потянулась, чувствуя ломоту в каждом мускуле. Туман скрывал горизонт, делая мир белым и безграничным. Картошка, палатки, грязь, холод... Это унизительно? — думала она, глядя на бесконечные мокрые грядки. Нет. Это ступенька. Очередная. Я забралась на одну — институт. Поскользнулась на другой — замужество. Упала. Теперь карабкаюсь на следующую — через это поле. Главное — двигаться. Не оглядываться. Вперед. В город. К лекциям, к формулам, к библиотечному запаху книжной пыли. К новой, умной, предсказуемой жизни. Где все будет по-другому. Где я буду сама строить свои стены, а не жить в чужих.
Она взяла пустое ведро, тяжелое и холодное, и пошла к своему ряду. Надя, зевая и ежась от сырости, плетясь за ней.
— Ох, Залина, сколько еще копать...
— До конца, — просто ответила Залина и ткнула лопату в сырую землю. Первый удар отозвался в ладонях знакомой, почти успокаивающей болью. Работы было много. Целая жизнь.
