«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 16
Возвращаюсь в Шеффилд, когда часы показывают ровно седьмой час, и последние лучи осеннего солнца, похожего на тусклую монету, окончательно тонут в пелене низких облаков. Город, с его кирпичными громадами старых фабрик и островерхими шпилями церквей, постепенно погружается в предвечерние, сыроватые сумерки, окрашивающие все в оттенки сизого и охры.
Визит в ювелирную фирму «Аарон Хадфилд», который был главной и единственной целью этого долгого дня, придётся с неохотой отложить до завтра – рабочий день здесь, судя по всему, заканчивается рано и безоговорочно. Потому, выйдя из вагона поезда на вокзал Шеффилда, где воздух представляет собой густую смесь ароматов свежесваренного кофе, угольной пыли вековой истории и влажного камня, я ловлю такси. Прошу усталого на вид водителя отвезти меня в заранее забронированную недорогую гостиницу.
Машина, маленький серебристый хэтчбек, петляет по узким улицам, где теплый желтый свет из витрин маленьких магазинчиков и пабов яростно борется с холодным, резким свечением современных уличных фонарей, отбрасывая на мокрый асфальт длинные, переплетающиеся тени.
Заселяюсь в небольшом, но опрятном лобби с потертым шерстяным ковром и запахом чистящих средств. Клерк за стойкой не глядя щелкает по клавиатуре, затем вручает мне тяжелую из-за массивного деревянного брелока ключ-карту. Ужинаю поздно, в почти пустом, приглушенно освещенном ресторанчике при гостинице, механически ковыряя вилкой слегка переваренную пасту карбонара, которая кажется безвкусной после дорожного напряжения.
Мне чуточку, но настойчиво стыдно, что я трачу эти хрустящие, новые банкноты, которые выдал мне в своем кабинете банкир Вадим Валерьевич Диркс. Каждая потраченная купюра за номер, за ужин, даже за эту чашку чая отзывается во мне острым, знакомым уколом совести. Всё-таки они не мне лично предназначаются, эти деньги, а для Даши, для её будущего. Но, с другой стороны, я же ведь ради неё стараюсь, и эти расходы – неизбежная, практическая часть этого странного пути, топливо для поиска.
Я пытаюсь убедить себя в этом, глядя на отсвет свечи в темном окне. И номер, кстати, заняла самый обычный, эконом-класс, с видом не на величественный собор, а на глухой, тесный внутренний дворик-колодец, где стоит одинокий мусорный бак и капает вода с пожарной лестницы. Хотя при таких наличных, лежащих в глубине сумки плотной, тревожащей пачкой, я, конечно, могла бы поселиться в люксе с халатом и тапочками, могла бы позволить себе ужин при свечах с видом на огни города, а не на кирпичную стену.
Но я девушка скромная, да и не для роскошества здесь. Швыряться деньгами стало бы предательством маленькой девочки. Даша… Вспомнив о ней, я откладываю тяжелую серебряную вилку с глухим стуком о фарфор, и рука сама тянется к телефону. Звоню через мессенджер домой – это самый дешевый вариант. Если набирать через обычную сотовую связь, каждый звук влетит в копеечку, а экономить сейчас – мой базовый инстинкт.
Отвечает мама и почти сразу; в ее первом же, чуть хрипловатом от вечерней усталости вопросе «Почему ты так поздно? Уже спать давно пора!» – слышится знакомая, прошитая насквозь заботливой тревогой, нотка. Ну да, конечно, у них-то, в Москве, уже почти полночь! Быстренько, сбивчиво бормочу «Прости, замоталась с делами, о времени совсем позабыла», а потом, прижимая смартфон к уху, рассказываю сжато, по пунктам: до места добралась благополучно, остановилась в приличном отеле, завтра продолжу заниматься тем, ради чего сюда приехала, и скажи, пожалуйста, как там Даша, как она провела день, что ела, как играла и спала, не плакала ли.
– Отлично себя чувствует, – голос мамы смягчается, становится бархатистым, каким бывает только, когда она говорит о чем-то действительно дорогом. – Весь день рисовала. А вечером, перед сном, как улеглась, попросила ей на ночь рассказать продолжение той твоей сказки про «Кто съел волшебника», а я только глазами хлопаю. В тупик меня поставила. Нехорошо, доченька. Могла бы предупредить, что сама не знаешь, чем там история закончилась, оставила нас на самом интересном месте.
– Прости, мамочка, честное слово, я не подумала, совсем из головы вылетело с этими сборами, – искренне, почти с мольбой каюсь, чувствуя себя виноватым подростком. – Сейчас, сию секунду, перешлю тебе её, я в телефоне сохраню, найду, там всего пару глав. Ну, а в целом она как? Обо мне спрашивала? Не скучала сильно? Не плакала?
– Целый день, по расписанию, – слышу, как мама улыбается прямо в трубку, и эта ее добрая, лучистая улыбка чувствуется даже через тысячи километров, как тепло от печки. – Играет в своей комнате, возится с конструктором, потом вдруг прибежит, обнимет меня за ноги, упрется лбом в колено: «Бабушка, а когда тётя Маша вернётся? Скоро?»
– «Бабушка»? Она тебя так называет? – удивилась я, и в груди, под ребрами, что-то теплое, щемящее и нежное перевернулось, заставив сделать глубокий, неровный вдох.
– Ну да, а как ещё, скажи на милость? Еленой Афанасьевной, что ли? – смеется мама, и в ее мягком смехе слышна легкая, смущенная растроганность. – Мы с ней сразу, в первый же вечер, как ты уехала, за чаем и договорились. Я сказала: «Дашенька, давай так – будешь звать меня просто бабушка Лена, хорошо?» Она посмотрела своими большими глазами, кивнула и все. С тех пор только так. Без капризов, без вопросов.
– А папа там как? Не шумит, не ворчит на такую возню? – спрашиваю я, представляя себе его сдержанную фигуру в кресле с газетой.
– Нормально. Всё как обычно. Вернулся с завода уставший, помылся, но вместе ужинали, общались за столом. Даша, когда в разговоре выяснила, где именно работает твой отец, просто засыпала его, бедного, расспросами, как снежками. Мол, а как устроен газовый завод, а что там делают, а это опасно, а там много труб? Отец сначала отнекивался, бубнил себе под нос что-то невнятное. Мол, ты ещё маленькая, да зачем тебе это, скучно будет. А потом, видно, проникся её абсолютно искренним, горящим интересом. Целый час после ужина они возились за кухонным столом – он достал старый блокнот в клетку и цветные ручки, рисовал ей схемы и забавные картинки какого-то технологического процесса, а она, подперев щеки кулачками, внимательно, не мигая, смотрела и задавала новые почему да для чего.
– И что, она его тоже дедушкой зовет? Не стесняется? – спрашиваю, уже почти зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении, как в прочном мостике между моими мирами.
– Да, – просто и буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, ответила мама. – Деда Паша. Так и говорит теперь, если что-то спросить хочет: «Деда Паша».
– Ничего себе, – вырывается у меня на выдохе, и я чувствую странную, двойственную смесь чувств: рада до глубины души, до слез, что они нашли такой простой и настоящий контакт, и одновременно растерянна, даже слегка оглушена скоростью этого сближения.
Стоило мне уехать всего на день, отстраниться, а Даша уже обрела, пусть и временно, полноценных, любящих дедушку с бабушкой. И тут же, как холодный, резкий сквозняк в теплой комнате, меня посещает едкая, упущенная мысль: а её родные? Настоящие, по крови? Как жаль, как глупо, что я, дубина стоеросовая, не спросила у Елизаветы о матери девочки. Где она, что с ней случилось, жива ли, почему ее нет рядом со своим ребёнком? Блин, вот я тупица беспросветная! Столько ключевых, фундаментальных вопросов надо было задать, прояснить, наметить вехи, и все я проворонила, упустила, ослепленная непосредственной задачей «найти ювелирную фирму»!
Ладно, теперь уже поздно, стыдно и неудобно к ней возвращаться с допросом. Она и так сидела напротив меня, словно на раскаленных иголках, вся скованная, прямая как струна, во время нашей короткой беседы. Было видно невооруженным глазом: всё, что брата касается, любые воспоминания, сестру нервируют, вызывают почти физическое желание закрыться, свернуться клубком.
Второй раз наверняка откажется говорить, вежливо, но твердо закроет перед моим носом дверь. Да и я, если честно, смелости для такого повторного наскока не наберусь – неловко, как-то бестактно. Придётся самой, по крупицам, словно археолог, осторожно раскапывать и разбираться в этом большом кургане, где под многими слоями скрыто неизвестно что.
После разговора с мамой, после долгого, обжигающе горячего душа, который смыл с кожи липкую дорожную усталость и чувство чужеродности, уже перед самым сном, в гробовой тишине номера, нарушаемой лишь гулом лифта за стеной, я пишу ласковое, немного сентиментальное послание Володе. Мол, сильно по нему соскучилась уже, вспоминаю его нежные, уверенные руки на своём теле; низкий, грудной смех, и всё такое, что обычно пишут влюбленные, оказавшиеся на расстоянии, пытаясь передать тепло через холодный экран.
Отправляю сообщение, и оно исчезает в бездне, помеченное двумя серыми галочками. В ответ – гробовое, давящее, абсолютное молчание. Проходит десять минут, двадцать… Галочки становятся синими, сообщение прочитано. Но ответа нет. Ни слова. Нет, ну каков же он гордец, упрямый и самовлюбленный, а?! Девушка ему тут, в чужой, холодной стране, любовные, душевные письма сочиняет, а он даже смайлик в ответ кинуть не может, прочитать и того более не удостоил, проигнорировал.
– Ну и ладно! Сам потом жалеть будешь, что не ответил! – обиженно шиплю в абсолютную тишину номера и убираю телефон подальше на тумбочку, чтобы не поддаваться унизительному, навязчивому искушению проверять его каждые две минуты в тщетной надежде.
Утром меня будит не привычный московский гул за окном, а непривычная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими криками ворон.
Пью крепкий, горьковатый чай из фарфоровой чашки и, вглядываясь в яркую карту на экране телефона, наконец понимаю: от скромной гостиницы «Travelodge» до заветной фирмы «Aaron Hadfield & Sons» на Коммершиал-стрит всего три недлинных, прямых как стрела квартала, примерно минут семь неспешным, деловым шагом пешком. Решаю пройтись, размять ноги и проветрить голову.
Ступаю по еще прохладным, отсыревшим за ночь утренним улицам старинного индустриального города, вдыхая полной грудью воздух, пахнущий свежестью, сладковатым дымом из каких-то труб и чем-то печеным, вероятно, из соседней булочной. Хотя город и старинный, но его центр – это скопление вполне современных зданий. Никакой, как ожидалось, необычной для русского глаза основательной, лишенной вычурности архитектуры, острых шпилей и массивных, полукруглых арок, грубой кирпичной кладки вековых фабричных корпусов.
Пока ехала сюда, было полное, без остатка ощущение, что я окажусь в месте, напоминающем съемочную площадку дорогого, скрупулезного кинофильма о викторианской эпохе или мрачноватом Средневековье. Что иллюзию будут нарушать, выдергивая обратно в XXI век, лишь припаркованные вплотную к древним, покрытым лишайником стенам яркие современные машины, да идеально ровный, без единой выбоины или трещины, темный асфальт под ногами, да назойливая реклама на автобусных остановках.
Но всё не так. Да, кирпичных построек много, однако всё это – современность, а если старинное здание и встречается, то, скорее всего, музей. Ну, а в остальном ничего, что напоминало бы город, чья история насчитывает около 1300 лет. И, конечно, люди – такие же, как везде, с озабоченными лицами – спешащие на работу с бумажными стаканчиками дымящегося кофе и с неизменными, светящимися смартфонами в руках, проживающие свою обычную жизнь на фоне извилистых, но практически лишённых архитектурной красоты улиц.