«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 15
Меня у тяжелой дубовой двери встречает вышколенный, классический дворецкий: пожилой, прямой как палка, в безупречном костюме. Он был точь-в-точь как персонаж из того самого фильма «Остаток дня», которого сыграл знаменитый Энтони Хопкинс. Казалось, он сошел с экрана, воплотив в себе идеал невозмутимого слуги британского аристократического поместья.
Меня проводят в просторную, но не сказать чтобы роскошную гостиную, пахнущую старым деревом и пчелиным воском. Я усаживаюсь на краешек кожаного стула у камина, в котором весело потрескивают поленья. Вскоре, почти беззвучно, в комнату входит сама Елизавета Воронцова. И мое удивление было не скрыть: мало того, что меня вот так просто, без обыска, допроса или хотя бы досмотра сумки, допустили в дом к одной из самых богатых и, возможно, защищенных женщин мира (благодаря состоянию и связям брата, конечно же), так еще и выглядела она совершенно не так, как рисовала в своем воображении.
Я ожидала увидеть заносчивую, холодную леди в вечернем платье, с ледяным взглядом и бриллиантами размером с голубиное яйцо на каждой руке. А со второго этажа спустилась симпатичная, даже миловидная молодая женщина лет немногим за тридцать, очень стройная и естественная. Она была одета в самый что ни на есть уютный домашний наряд: простую белую рубашку-поло, темные удобные брюки и длинный серый кардиган. На ногах – мягкие замшевые тапочки с меховой оторочкой, в которых она бесшумно скользила по паркету. И никаких украшений, не считая тонкой серебряной цепочки с небольшой, неброской подвеской на шее. Она улыбнулась вежливой, но настороженной улыбкой и жестом пригласила меня пройти дальше, в небольшой кабинет.
– Здравствуйте, Елизавета Леонидовна, – обращаюсь я к женщине, пытаясь сдержать дрожь в голосе. Говорю быстро, почти не переводя дыхания. – Меня зовут Мария Исаева. Я прилетела сюда из Москвы, чтобы решить одну очень сложную проблему. Она касается дочери вашего старшего брата, Матвея Леонидовича Воронцова. Дарьи.
Я выпаливаю это на одном дыхании, будто заученный стих, как в школе. Потому что если меня сейчас остановить, если зададут лишний вопрос, собьюсь, начну путаться и нести околесицу. Поэтому эту небольшую речь я сочинила и отрепетировала заранее, пока совершала весь этот долгий окольный путь, ставший таковым, поскольку прямые рейсы «Москва-Лондон» теперь доступны, пожалуй… даже не знаю, кому.
Елизавета смотрит на меня не столько с подозрением, сколько с искренней растерянностью. В ее глазах нет ни гнева, ни высокомерия, только легкое недоумение и настороженное любопытство.
– Здравствуйте, Мария, – говорит она мягко, указывая на кресло напротив. Сама садится на стул с прямой спинкой, складывая руки на коленях. – Можно узнать, для начала, какое отношение вы имеете к нашей семье? Вы… вы няня Даши? Работаете на моего брата?
– В том-то и дело, что нет, – качаю головой, с облегчением опускаясь в кресло. – Я совершенно чужой для Даши человек и никогда не работала на господина Воронцова. Но так уж вышло, что вот уже несколько дней его дочка живет у меня в квартире, а теперь, пока я здесь, находится под опекой моих родителей.
– Под опекой? – переспрашивает Воронцова, и ее тонкие брови чуть приподнимаются. Она произносит это слово медленно, будто проверяя его на вкус и не находя в нем смысла.
– Ой, простите, я, наверное, с конца начала, – торопливо говорю, чувствуя, как начинаю нервничать. – Лучше расскажу все с самого начала. По порядку. И… чтобы вы понимали, что я не придумала это все, что не сумасшедшая и не мошенница, вот, смотрите…
Лихорадочно роюсь в сумке, достаю свой телефон, пальцы слегка дрожат. Открываю фотогалерею и протягиваю ей гаджет. На экране – Даша. Она сидит на моем ковре, увлеченно играет на планшете. Следующее фото – мы вместе на диване, я читаю ей книжку, она прижалась ко мне, укутавшись в плед. Еще одно – она спит, прикрывшись моей кофтой. Это Кате надо спасибо сказать: она настояла на этой маленькой фотосессии. «Сфоткай всё, – говорила она. – Чтобы, когда будут смотреть эти люди, а они обязательно будут, видели не просто слова, а доказательства. Видели, что это на самом деле Даша, и что ей с тобой сейчас хорошо, что ты о ней заботишься».
Елизавета берет телефон почти нерешительно. Она внимательно, не торопясь, пролистывает снимки. Я вижу, как ее лицо меняется: осторожность сменяется удивлением, а затем на нем появляется что-то очень теплое и грустное одновременно. Глаза ее слегка влажнеют, когда она разглядывает фото, где Даша смеется.
– Она… выглядит достаточно спокойной, – тихо замечает владелица поместья, возвращая мне телефон.
– Да, сейчас да. Но тогда… – я делаю глубокий вдох и начинаю свой рассказ.
Следующие полчаса, стараясь быть максимально последовательной, повторяю всю историю. С того самого вечера, когда я опаздывала на корпоратив, и таксист, чтобы объехать нескончаемую пробку, свернул в темные, незнакомые дворы. О том, как из-за сугроба внезапно, прямо под колеса, вышла маленькая фигурка в пуховике. Как тихий глухой стук изменил все. Как я выскочила из машины и увидела на снегу эту девочку, которая смотрела на меня широкими, ничего не понимающими глазами и не могла назвать ни своего имени, ни адреса.
Вижу, как лицо Елизаветы бледнеет, когда я дохожу до момента аварии. Она невольно прикрывает рот ладонью и выдыхает: «Боже мой… Господи…». По этому искреннему, неподдельному волнению с облегчением понимаю: судьба Даши ей не безразлична. Она любит эту девочку.
Когда наконец завершаю свой рассказ – про больницу, про амнезию, про свой визит в офис Воронцова, про то, как Даша теперь называет меня «тётей Машей», – в комнате повисает тяжелая тишина. Елизавета сидит, глядя на лакированную поверхность стола, будто разглядывая в ней отражение всего услышанного кошмара. Наконец она поднимает на меня глаза, и в них – глубокая боль.
– Кошмар какой-то, – говорит она почти шепотом, и голос ее дрогнул. – Бедная, бедная моя Дашуня. Что же она пережила…
– Вы её тоже так называете? – не удерживаюсь я от вопроса, уловив это ласковое, домашнее имя.
– Да, конечно, – Елизавета слабо улыбается, и в этой улыбке – целая бездна нежности и тоски. – Она ведь единственный ребенок моего брата. Свет в его жизни… и в моей тоже. Я её обожаю. Как же так могло получиться? Просто ума не приложу.
– Вы про саму аварию?
– Да, конечно, но не только. Как она вообще там оказалась? Одна, в таком месте, вечером? Это же немыслимо! – в голосе Елизаветы прорывается возмущение, смешанное с беспомощностью. – А вы помните точный адрес, где это случилось?
Называю улицу и даю краткое описание района. Елизавета задумывается, ее лоб покрывается легкой морщинкой концентрации. Она встает, подходит к старинному письменному столу, берёт смартфон и смотрит туда, вероятно, проверяя карту.
– Очень странно, – наконец произносит она, возвращаясь. – Поблизости нет ни одного принадлежащего нашей семье здания. Ни офиса, ни склада. Вообще ничего. Это абсолютно не наш район.
– Да, и от главного офиса вашего брата, того здания в центре, это тоже довольно далеко, чтобы Даша смогла преодолеть такое расстояние одна и зимой, – подтверждаю я.
– А вы и там были? – ее глаза снова расширяются от удивления. – Что же вы сразу не сказали им? Разве вам не помогли там? Не узнали Дашу?
– Представляете, нет, – отвечаю я, и мне снова становится не по себе от воспоминаний о том ледяном приеме. – Ни один охранник её не узнал. Меня даже не пропустили дальше вестибюля. Я пришла туда с девочкой, но они смотрели так, будто видят ее впервые. Это было… очень странно.
Мне хочется рассказать и про визит в банк «Возрождение», про управляющего Диркса. Но что-то внутри, какой-то внутренний сторож, резко одергивает. Интуиция, которая редко меня подводила, теперь будто кричала: «Не сейчас! Молчи!»
– Вообще не понимаю, как это может быть, – снова говорит Елизавета, проводя рукой по волосам. Она выглядит искренне растерянной и обескураженной. – Но дело в том, Мария, что я не была в России уже четыре… нет, почти пять лет. Поэтому мне сейчас очень трудно сразу во всем разобраться, понять, что там происходит.
– Тогда, может быть, вы хотя бы расскажете, где сейчас отец Даши? – предлагаю я, видя ее состояние. – Дайте мне его контакты, адрес, что угодно. Я бы тогда сразу, как вернусь, могла отвезти её прямо к нему. И все объяснила.
Елизавета замирает. Она отводит взгляд в сторону, к окну, за которым уже совсем стемнело. Когда снова поворачивается ко мне, в ее глазах читается не растерянность, а глубокая, давняя печаль. И что-то еще – смущение, даже стыд.
– Я… не знаю, где он, Мария, – тихо, но очень четко произносит Воронцова.
Смотрю ей прямо в глаза, ищу хоть каплю лукавства, игры, попытки что-то скрыть. Но вижу только чистую, горькую искренность. Она действительно не знает. И в этом признании – ключ ко всей этой пугающей загадке.
– В таком случае позвоните ему.
– Мы не общаемся, – сухо отвечает вдруг Елизавета. – Между нами некоторое время назад произошла крупная размолвка, после чего мы прекратили связываться друг с другом. Контактируют только наши адвокаты.
«Ну и семейка!» – думаю разочарованно. Выходит, весь этот путь я проделала совершенно напрасно, и сестра олигарха ничем мне не поможет?! Перевожу взгляд на цепочку, которая виднеется у собеседницы на шее под одеждой. И понимаю: она такая же, как у Даши, плетение называется Гарибальди.
– Красивое у вас украшение, – говорю.
– Да, это наша семейная реликвия, – достает, и я понимаю: точно такой же кулон, как у Даши, только внутри не белый, а розовый алмаз.
– Невероятно тонкая работа, – делаю комплимент. – Можно узнать, где вы его купили?
– Ну что вы, – смеется Елизавета. – Это подарок. Здесь, в Шеффилде, есть один старый мастер-ювелир, у него своя фирма Aaron Hadfield, которая несколько столетий создает такие ювелирные изделия. Каждое уникально.
«Странно, – думаю. Как же уникально, если у Даши…»
– Что ж, простите меня за визит, – говорю и собираюсь уходить.
– Постойте, – просит Воронцова. – А как же Даша? Что вы с ней делать будете?
– Мне ничего не остается, как передать её в руки полиции, а те уже сами решат, как найти её отца, – пожимаю плечами.
– Господи, бедная Дашуня. Этого нельзя допустить! Послушайте, я… у меня остались контакты брата. Номер телефона, по которому мы общались, и ещё я могу назвать его домашний адрес. Майкл!
Входит дворецкий. Воронцова просит его принести блокнот и ручку. Делает запись, отдает мне.
– Постарайтесь его найти и берегите Дашуню. Она очень хорошая девочка. Мы, правда, с ней не виделись уже четыре года. Это когда последний раз Матвей привозил ее к нам в гости. Как же она выросла! Прелесть.
– Спасибо за помощь, – кисло сказала я.
Мы попрощались, я вышла из особняка и уже на улице вызвала такси. Пока домой мне рано. Хочу узнать, что за история такая с «уникальным» украшением. Может быть, оно поможет открыть тайны семьи Воронцовых?