— Ты вообще понимаешь, что сейчас сказал?
Ольга не обернулась. Рука у неё ходила по столешнице резкими кругами, будто она не пятно оттирала, а пыталась стереть сам вечер — вместе с этим разговором, с усталостью, с накопившимся раздражением, которое уже давно жило где-то между лопатками.
— Понимаю, — ответил Михаил и швырнул куртку на спинку стула. Куртка сползла на пол, но он даже не заметил. — Всё. Проект прикрыли. Отдел расформировали. Нас — всех под нож.
— Всех? — Ольга наконец остановилась. Повернулась. — Прямо совсем?
— Совсем. Финита. Спасибо за годы службы, держите дверь.
Он сел, сцепил руки, уставился в пол. Вид у него был такой, будто его только что высадили из поезда где-то в чистом поле и забыли.
— И что теперь? — спросила она тише.
— Теперь мы считаем. И очень быстро. Потому что за квартиру платить через неделю, а денег… — он криво усмехнулся, — если без фанатизма, то на месяц. Максимум два.
Слова «без фанатизма» зависли в воздухе, и Ольга прекрасно поняла, что он имеет в виду. Экономить на еде, на транспорте, на всём, что не жизненно необходимо. А жизненно необходимым, судя по опыту, скоро станет только одно — не сойти с ума.
— Найдёшь что-нибудь, — сказала она машинально. — Ты же у нас вечный герой, всех вытаскивал.
— Ага, — хмыкнул он. — Только спасатель тоже иногда тонет. Рынок сейчас… ну ты видела. Пусто и зло.
Они замолчали. За окном соседский балкон мигал разноцветными огоньками, кто-то наверху орал на ребёнка, внизу хлопнула дверь машины. Город входил в привычную декабрьскую суету, когда все делают вид, что усталость — это нормально, а нервы можно пережить до праздников. Только у них праздников не намечалось.
Прошла неделя. Михаил говорил, что ищет работу. По факту — лежал с телефоном, листал вакансии, вздыхал, обещал «завтра плотно заняться». Ольга работала — сидела за ноутбуком с утра до вечера, рисовала макеты, переписывалась с заказчиками, брала всё, что хоть как-то платилось. Денег всё равно не хватало.
Предложение прозвучало вечером, будто между делом.
— Слушай… — Михаил остановился в дверях кухни и начал ковырять скол на косяке. — А если временно?
— Что именно «временно»? — не поднимая головы, спросила она.
— Ну… пожить у моих. Дом большой, места хватит. Аренду платить не надо. Я спокойно найду работу и сразу съедем.
Она подняла глаза.
— У твоих родителей? Там же ещё Света с мужем и дети.
— Ну да. Зато всем вместе. Почти праздник.
Слово «спокойно» резануло слух. Ольга откинулась на спинку стула. Внутри всё сопротивлялось, но выбора, если честно, не было.
— Хорошо, — сказала она после паузы. — Но как только ты находишь работу — мы уезжаем. Без «потом».
— Да конечно, — он даже оживился. — Обещаю.
Дом встретил их слишком приветливо. Двухэтажный, кирпичный, на окраине. Скрип калитки звучал как предупреждение, но его, разумеется, никто не услышал.
— Мишенька! — Валентина Петровна сжала сына в объятиях так, будто боялась, что его снова отнимут. — Ну наконец-то.
Ольге достался быстрый, оценивающий взгляд — от волос до обуви.
— Комната наверху, справа. Света с семьёй слева. Детвора внизу, — отчиталась свекровь и тут же повернулась к сыну. — Худющий стал.
Комната была аккуратная, чистая и совершенно не её. Чужие шторы, чужой запах, чужая тишина. Как будто их поставили на паузу и временно убрали на полку.
— Это ненадолго, — шепнул Михаил.
Ольга ничего не ответила.
Первый общий ужин выглядел почти прилично. Шумно, тесно, разговоры наперебой. Светлана рассказывала про офис, Игорь молчал, дети носились вокруг стола. Николай Иванович ел, глядя в тарелку.
— Олечка, а ты чем занимаешься? — спросила Валентина Петровна с мягкой интонацией.
— Дизайнер. Работаю из дома.
— Удобно, — кивнула она. — А Миша сейчас без работы, тяжело ему.
Ольга почувствовала, как внутри что-то сжалось. Но промолчала.
Она предложила помочь с посудой — автоматически, по привычке.
— Ой, давай, — оживилась свекровь. — Мне тяжело сейчас.
Через несколько дней «помочь» превратилось в расписание. Подъём рано. Завтраки. Обеды. Работа урывками. Вечером — снова кухня. Комментарии. Замечания. Советы, которые никто не просил.
Михаил «искал работу». В основном в компании отца, с инструментами и разговорами ни о чём.
— Миша, ты бы хоть иногда… — начала Ольга однажды.
— Оль, ну ты же лучше знаешь, как тут всё, — отмахнулся он.
Спасибо в доме исчезло. Зато появились вопросы и претензии.
В одну из ночей Ольга сидела на кухне, держась за порезанный палец, и вдруг чётко поняла: здесь её видят не человеком. Здесь она — функция. И самое страшное — муж с этим согласен.
А потом она проспала. Всего на пару часов.
Тишина в доме была плотной, как густой туман. Не утренняя, не сонная — выжидающая. Та самая, в которой уже всё решено, просто ждут, когда появится виноватый.
Ольга стояла посреди кухни, с кружкой остывшего чая в руке, и кожей чувствовала взгляды. Даже спиной. Даже не оборачиваясь.
— В холодильнике пусто, — первой нарушила молчание Валентина Петровна и с таким звуком захлопнула дверцу, будто это была не техника, а судебный приговор. — Потому что кто-то решил выспаться.
Ольга медленно повернулась.
— Простите, а по какому графику я здесь должна вставать? — спросила она спокойно, но в этом спокойствии уже скрипели зубы. — Может, повесим расписание? Чтобы без самодеятельности.
— Не надо язвить, — тут же встряла Светлана, даже не поднимая глаз от телефона. — У людей дети. Им есть хочется, между прочим.
— Эти люди, — Ольга обвела взглядом кухню, — взрослые, здоровые и вполне дееспособные. С руками. С ногами. Они могут приготовить себе завтрак.
— Ты что себе позволяешь? — возмутилась свекровь. — Ты живёшь в нашем доме!
— Да, — кивнула Ольга. — Живу. Не работаю прислугой.
В этот момент в кухню влетел Михаил, явно уже «подготовленный».
— Ты опять начинаешь? — голос у него был злой, резкий, будто он защищался, а не нападал. — Тебя нормально попросили, а ты устраиваешь сцену!
— Меня не попросили, Миша, — она посмотрела на него в упор. — Меня поставили перед фактом. Каждый день. И ты всё это видел.
— Потому что это нормально! — он всплеснул руками. — Мы тут все друг другу помогаем!
— Кто здесь помогает мне? — Ольга сделала шаг вперёд. — Ты? Ты хоть раз сказал: «Оля устала»? Хоть раз встал рядом со мной? Нет.
— Ты перегибаешь, — холодно сказала Валентина Петровна. — В нашем доме есть правила.
— Правила быть удобной? — усмехнулась Ольга. — Я замуж выходила за мужчину, а не подписывалась на коллективное обслуживание.
Михаил замер. На секунду. Потом лицо его стало жёстким.
— Если тебе что-то не нравится, — сказал он резко, — никто тебя здесь не держит.
Слова упали на стол, как нож. И вдруг стало тихо. Даже дети замолчали.
Ольга посмотрела на него долго. Очень долго. И в этот момент что-то внутри щёлкнуло, как выключатель.
— Вот и отлично, — сказала она наконец. — Спасибо, что разрешил.
— Ты что, серьёзно? — он попытался усмехнуться. — Куда ты пойдёшь?
— Туда, где меня не унижают.
Она развернулась и пошла наверх. За спиной зашевелился дом: шёпоты, возмущённые реплики, Светкино «я так и знала».
В комнате она собирала вещи быстро и чётко. Без суеты. Каждая вещь — как точка в предложении, которое давно пора было закончить.
Михаил влетел следом.
— Оль, ты что творишь? — он понизил голос. — Ну подожди… под Новый год… людям неловко будет…
— Людям, — повторила она. — Не мне.
Он замолчал. Слова закончились.
— Ты меня предал, — сказала Ольга спокойно. — Не один раз. Постоянно. Я не собираюсь жить с человеком, которому на меня всё равно.
Она застегнула сумку и вышла.
Прошла мимо всей семьи, не глядя. Как будто их не существовало.
На улице было холодно. Ярко. Чужие огоньки сверкали, как насмешка. Она села в машину, завела двигатель и несколько минут просто сидела, не двигаясь.
Потом поехала.
К себе.
Квартира встретила пустотой и тишиной. Маленькая, но своя. Ольга скинула куртку, прошла в комнату и впервые за долгое время почувствовала, как тело перестаёт быть сжатым.
— Здесь можно дышать, — сказала она вслух.
Она легла и уснула. Надолго. Без будильника. Без голосов. Без чужих ожиданий.
На следующий день она подала заявление на развод. Спокойно. Чётко.
— Причина? — спросили её.
— Потеря уважения, — ответила она.
Телефон потом разрывался: Михаил, его мать, оправдания, обвинения. Ольга нажимала «заблокировать» почти автоматически.
И только тогда, в этой тишине, начала возвращаться к себе.
Работа шла тяжело, но шла. День за днём. Заказы. Переписки. Усталость — уже другая, честная.
Под конец декабря в календаре не осталось свободных дней.
Вечером, накануне праздника, она поставила маленькую ёлку у окна, заказала доставку и открыла бутылку шампанского.
— Больше никогда, — сказала она себе, — я не буду удобной.
Телефон мигнул сообщением от подруги:
«Ты как?»
Ольга улыбнулась и ответила:
«Я дома. Даже если дом — это я сама».
Где-то в городе начинался новый год.
А в ней — новая жизнь.
Новый год не наступил сразу. Он вообще не торопился.
Первые дни после ухода были серыми, вязкими, без праздничного эффекта — как недоваренный рис: вроде уже еда, а радости ноль.
Ольга жила в квартире, как в черновике жизни. Коробки стояли вдоль стены, часть вещей так и не разобрала. Чай пила из одной и той же кружки. Работала много, почти жадно — не из героизма, а чтобы не оставаться наедине с мыслями дольше положенного.
Телефон она не включала звук принципиально. Сообщения копились, как непрочитанные письма из прошлого, к которому возвращаться не хотелось.
Но прошлое, как водится, не уважало личное пространство.
Михаил объявился через неделю. Не звонком — он стоял у двери. Позвонил в домофон. Один раз. Второй.
Ольга смотрела на экран и думала, как странно всё это выглядит: ещё недавно этот человек лежал рядом, ел из её тарелки, планировал отпуск. А сейчас — просто имя на кнопке.
Она всё-таки открыла. Не из надежды. Из желания закрыть вопрос окончательно.
Он стоял с цветами. Дешёвыми. С тем самым виноватым лицом, которое раньше всегда срабатывало.
— Можно войти? — спросил он осторожно.
— Нет, — спокойно ответила она. — Говори тут.
Он растерялся. Цветы опустились вниз.
— Оль, ну так же нельзя… Мы семья.
— Мы были семьёй, — поправила она. — Пока ты не решил, что я — обслуживающий персонал.
— Ты всё неправильно поняла, — он вздохнул, привычно. — Мама просто… она так воспитана. У них так принято.
— У них принято молчать, когда унижают? — Ольга посмотрела прямо. — Или это у тебя принято?
Он отвёл взгляд.
— Я просто не хотел конфликтов.
— И поэтому выбрал самый удобный вариант — конфликт со мной, — кивнула она. — Логично.
— Ты же понимаешь, — он заговорил быстрее, — сейчас всем тяжело. Я работу почти нашёл. Ещё немного — и всё наладится.
— Миша, — перебила она, — ты сейчас врёшь или сам в это веришь?
Он замолчал. И это молчание сказало больше любых признаний.
— Я видела твою переписку, — добавила она тихо. — С вакансией «почти нашёл». Там было «не подхожу». Неделю назад.
Он вздрогнул.
— Ты рылась в моём телефоне?
— Я случайно увидела, — пожала плечами Ольга. — Но спасибо, что подтвердил.
Он стоял, как школьник, пойманный с чужими конфетами.
— Ты могла бы поддержать, — сказал он уже раздражённо. — А ты просто сбежала.
— Я ушла, — спокойно ответила она. — Потому что меня там стирали. Медленно и уверенно. А ты держал тряпку.
Он разозлился.
— Ты всё утрируешь! Никто тебя не использовал!
— Правда? — она усмехнулась. — Тогда назови хотя бы один раз, когда ты сказал: «Хватит, Оля устала».
Он открыл рот. Закрыл. Молчание.
— Вот именно, — кивнула она. — И знаешь, что самое неприятное? Ты до сих пор не понял, в чём проблема. Ты пришёл не извиняться. Ты пришёл вернуть удобство.
Он вспыхнул.
— Да что ты о себе возомнила?! Думаешь, ты такая незаменимая?
— Нет, — ответила она. — Я думаю, что я — человек. И мне этого достаточно.
Она нажала кнопку домофона и дверь подъезда щёлкнула.
— Уходи, Миша. Правда. Не позорь ни себя, ни меня.
Он ушёл. Без слов. Без эффектного финала. Просто исчез за стеклянной дверью, как исчезают люди, которые так и не выросли.
Через пару дней позвонила Валентина Петровна. Ольга не собиралась брать трубку, но потом вдруг захотелось услышать.
— Оля, — начала свекровь с той самой жалостливой интонацией, — мы же к тебе как к родной…
— Нет, — спокойно сказала Ольга. — Вы ко мне как к ресурсу.
— Как ты смеешь! — возмутилась та. — Мы тебя приютили!
— Вы меня использовали, — отрезала Ольга. — И сын ваш это позволил. На этом разговор окончен.
— Ты пожалеешь! — крикнули в трубку.
— Уже нет, — ответила она и нажала «завершить».
После этого стало легче. Не сразу, но заметно. Как будто из комнаты вынесли тяжёлый шкаф, который давно мешал, но к которому привыкли.
Работа пошла в гору. Не чудом — усилием. Она снова начала выбирать заказы, отказываться от унизительных условий, ставить цену и не оправдываться за неё. И, что удивительно, люди соглашались.
В один из вечеров она сидела на полу, собирая стеллаж, и вдруг рассмеялась. Просто так. От ощущения, что никто не стоит над душой. Что можно сделать паузу. Или не готовить. Или лечь спать в семь вечера.
Свобода оказалась не громкой. Она была тихой. И очень устойчивой.
В конце января ей снова написал Михаил. Коротко:
«Я всё понял».
Она посмотрела на сообщение, подумала секунду — и удалила.
Некоторые понимания приходят слишком поздно, чтобы иметь значение.
Весна подступала незаметно. Слякоть, серость, усталость — всё как обычно. Но внутри у Ольги было иначе. Ровно. Без постоянного ожидания, что сейчас снова попросят, упрекнут, надавят.
Она научилась главному — не оправдываться за свою усталость и свои желания.
Однажды подруга спросила:
— Не страшно одной?
Ольга пожала плечами.
— Страшно — быть не одной, но одинокой.
Вечером она сидела у окна, пила чай и смотрела, как в соседнем доме зажигается свет. Чужие жизни, чужие компромиссы. И вдруг ясно поняла: назад она не вернётся. Ни туда. Ни к тем правилам. Ни к той версии себя.
Потому что теперь у неё было главное — уважение.
Сначала к себе. А остальное, как показала практика, приложится.
Она выключила свет, легла и уснула спокойно.
Без напряжения.
Без чувства вины.
И без необходимости быть удобной.
Конец.