— Ты опять уже всё решил, да?
Агния сказала это, даже не войдя на кухню. Сапоги ещё были на ногах, с плеч капала талая вода, а она уже знала: сейчас будет что-то, после чего воздух в квартире станет густым и липким, как перед грозой.
— Агнюш, давай спокойно, — Паша сидел за столом, перед ним остывал чай, и он смотрел не на неё, а куда-то сбоку, в стену, как смотрят люди, которые заранее готовы к поражению. — Просто выслушай.
— Когда ты так говоришь, значит, всё уже случилось, — она сняла шапку, бросила на тумбочку. — Говори.
Он вздохнул. Этот вздох она знала наизусть: сначала короткий вдох, потом длинный, как будто он ныряет.
— Мама звонила. Про Новый год.
Агния медленно прошла на кухню, поставила сумку на пол. В квартире пахло чем-то подгоревшим и мандариновой кожурой.
— Нет, — сказала она сразу. — Даже не начинай.
— Агния…
— Пять лет, Паш. Пять. Я даже считать перестала, сколько раз мы «чуть-чуть заедем» и «ненадолго». Всегда одинаково.
— Но она правда хочет как лучше…
— Для кого? — Агния села напротив. — Для себя. Чтобы всё было под контролем. Чтобы ты был рядом. Чтобы я — где-то сбоку.
Он сжал ложку так, что побелели пальцы.
— Она считает, что нам будет проще у них. Большой стол, все вместе…
— Все — это кто? — перебила она. — Твоя мама, твой отец, тётя Катя, какие-нибудь соседи, которых я вижу раз в году и должна изображать радость?
Паша молчал.
— Ответь, — сказала Агния. — Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы никто не был несчастным, — наконец выдавил он.
— Тогда начинай с меня, — тихо сказала она. — Потому что сейчас несчастная — я.
Он поднял глаза. В них было то самое выражение, которое появлялось каждый раз, когда выбор был сделан не в её пользу, но ещё можно было притвориться, что выбора нет.
— Она обидится.
— Пусть, — Агния встала. — Я тоже умею обижаться. Просто раньше старалась этого не показывать.
Она ушла в спальню и закрыла дверь — не хлопнув, а аккуратно, как закрывают дверь в больничной палате, чтобы не тревожить спящих.
Утром Паша ушёл рано. Даже кофе не допил. Агния осталась сидеть на кухне, глядя в окно. Во дворе кто-то возился с машиной, снег был серым, утрамбованным. Конец декабря всегда выглядел одинаково: усталый, грязный, с ощущением, что всё важное откладывается «после праздников».
На работе она механически отвечала на письма, улыбалась коллегам. В обед позвонил Паша — неожиданно бодрый.
— Я всё решил, — сказал он. — Забронировал столик. В ресторане. Только мы вдвоём.
У неё внутри что-то дрогнуло — осторожно, недоверчиво.
— Правда?
— Правда. Я сказал маме, что у нас планы.
Она почти поверила. Почти.
Вечером, поднимаясь к квартире, Агния услышала смех. Знакомый, глуховатый, с нажимом. Смех Нины Романовны.
В прихожей стояли чужие сапоги.
На кухне свекровь сидела за столом с газетой и ножницами, а Паша мыл овощи, упрямо глядя в раковину.
— А вот и хозяйка, — сказала Нина Романовна с улыбкой, в которой было слишком много уверенности. — Мы тут немного поможем. Перед праздником ведь.
— Паша, — Агния даже не посмотрела на свекровь. — Ты ничего не хочешь мне объяснить?
Он пожал плечами.
— Мама зашла. Ненадолго.
— Ненадолго — это без пакетов и ножниц, — сказала Агния. — И без планов на мой холодильник.
В комнате стало тихо. Та тишина, в которой всегда проигрывают те, кто привык терпеть.
— Я, значит, мешаю, — спокойно сказала Нина Романовна, поднимаясь. — Понятно.
Она ушла красиво: медленно, с паузами, чтобы каждый жест был замечен. Паша метался рядом, оправдывался, путался в словах.
Когда дверь закрылась, он остался стоять посреди прихожей, как мальчик, которого только что отругали при всех.
— Зачем ты так? — спросил он.
— Потому что по-другому ты не слышишь, — ответила Агния. — Потому что я устала быть фоном.
Тридцать первого они всё же поехали к его родителям. С условием. С обещанием. Агния знала: это ложь, но позволила себе проверить.
В квартире было полно людей. Смех, тосты, телевизор. Чужие лица, чужие разговоры. Её посадили за стол, положили еду, которую она не просила.
В десять сорок пять она сказала:
— Пора.
Паша ушёл говорить с матерью и вернулся другим человеком — сломанным, виноватым.
— Давай до двенадцати, — попросил он. — Ну пожалуйста.
Агния встала.
Она не кричала. Не устраивала сцену. Просто надела пальто и ушла.
В лифте она смотрела на своё отражение и думала, что вот сейчас — не больно. Больно будет потом.
На улице она вызвала такси и сказала адрес, о котором не вспоминала уже год.
Дача встретила её холодом и тишиной.
Она растопила печь, села на диван и впервые за долгое время почувствовала не страх — пустоту.
Телефон вибрировал, но она не брала его.
Через час раздался стук в дверь.
— Агния, — голос Паши был хриплым. — Открой.
Она встала и подошла к двери.
И именно в этот момент поняла: дальше всё будет по-другому. Или не будет вовсе.
Она повернула ключ.
Ключ провернулся туго, с металлическим скрипом — будто дом сопротивлялся, не хотел впускать лишнего. Агния открыла дверь не до конца, оставив между ними узкую щель, в которую сразу же ввалился холод и запах улицы.
— Проходи, — сказала она без интонации.
Паша стоял на пороге, неловко, без шапки, волосы растрёпаны, ворот рубашки расстёгнут. В руках — ничего. Ни сумки, ни пакета. Как будто он бежал сюда налегке, только с тем, что было внутри.
— Я… можно? — спросил он, уже делая шаг.
— Ты уже вошёл, — ответила она и отступила.
Он прошёл в дом, остановился посреди комнаты, огляделся. Печь тихо потрескивала, свет был включён только в гостиной, за окном темнота и редкие вспышки салютов, будто чужая жизнь где-то далеко.
— Ты давно тут? — спросил он.
— Достаточно, — сказала Агния. — Чтобы успокоиться. И чтобы понять.
Он кивнул. Снял куртку, аккуратно повесил её на спинку стула — как делал всегда, когда нервничал.
— Я ушёл, — сказал он быстро, словно боялся не успеть. — Сразу после тебя. Ну… почти сразу. Там был ад. Мама кричала, отец делал вид, что ему всё равно, эти люди смотрели… как на предателя. Но я ушёл.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила Агния.
— Потому что раньше я бы не ушёл. Раньше я остался бы. Ради тишины. Ради того, чтобы «не портить праздник».
— А сейчас? — она смотрела на него прямо.
— А сейчас праздник уже испорчен, — он усмехнулся криво. — И, знаешь… стало легче. Страшно, но легче.
Он сел на край дивана, не прикасаясь к ней.
— Я понял одну вещь, — продолжил он после паузы. — Я всё время жил так, будто должен. Должен маме — за то, что она меня вырастила. Должен отцу — за молчание. Должен всем — чтобы не расстраивать. А тебе… тебе я ничего не должен был. Ты же «понимающая».
Агния медленно села напротив, на стул.
— Ты правда так думал?
— Нет, — он покачал головой. — Я так чувствовал. Это хуже. Мысли можно исправить. Чувства — нет.
— А сейчас что ты чувствуешь? — спросила она.
Он задумался.
— Страх. Стыд. И ещё… злость. На себя. И немного — на неё.
— Немного — это мало, — сказала Агния. — Этого не хватит надолго.
— Я знаю, — тихо ответил он. — Но я готов учиться.
Она усмехнулась.
— Тебе тридцать пять, Паша. Обычно в этом возрасте учатся водить машину получше или разбираться в вине. А ты — учишься быть мужем.
— Поздно? — спросил он.
— Зависит от того, что ты хочешь сохранить.
Он посмотрел на неё внимательно, впервые за этот вечер — без суеты.
— Тебя.
— Тогда слушай, — сказала Агния. — Я больше не буду делать вид, что мне всё равно. Не буду молчать, чтобы тебе было удобно. И не буду жить в ожидании, что ты когда-нибудь сам всё поймёшь. Либо ты меня слышишь, либо нет.
— Я слышу, — быстро сказал он.
— Нет, — перебила она. — Слышать — это не кивать. Это делать. Даже когда тебе плохо. Даже когда тебя называют неблагодарным. Даже когда ты остаёшься один.
Он молчал. Потом спросил:
— А если я не справлюсь?
— Тогда мы не справимся, — ответила она. — И это будет честно.
Они сидели так долго. Не обнимаясь. Не касаясь. Время текло медленно, как в детстве, когда ночь казалась бесконечной.
Под утро они уснули — каждый на своём краю дивана. Без примирения, без обещаний.
В город они вернулись второго января. Молчаливые, усталые. В квартире пахло застоявшимся воздухом и чужим присутствием — как будто Нина Романовна всё ещё была здесь, невидимая, но ощутимая.
Телефон Паши зазвонил, когда они распаковывали сумки.
— Да, мам, — сказал он спокойно. — Нет, мы дома. Да… понимаю. Нет, сегодня не приедем.
Он говорил коротко, без оправданий. Агния слушала из комнаты, считая вдохи.
— Хорошо. Потом, — сказал он и отключился.
— Что она сказала? — спросила Агния.
— Что я изменился. Не в лучшую сторону, — ответил он. — И что она меня таким не узнаёт.
— А ты сам себя узнаёшь? — спросила она.
— Пока нет, — честно сказал он. — Но мне нравится.
Жизнь не стала легче. Она стала другой. Нина Романовна то замолкала на недели, то звонила по три раза в день. Иногда приезжала без предупреждения и стояла под дверью. Паша не открывал. Потом сидел на кухне бледный, сжимая кружку.
— Ты не обязан, — говорила Агния. — Это твой выбор.
— Я знаю, — отвечал он. — Просто раньше я этого не видел.
Весной у Агнии начались проблемы на работе. Сократили отдел, нагрузка выросла. Она приходила домой злая, уставшая, и больше не старалась быть удобной. Иногда срывалась.
— Ты стал другим, но не сразу сильным, — сказала она ему однажды. — И это бесит.
— Я стараюсь, — ответил он.
— Я вижу. Поэтому и остаюсь. Пока.
Слово «пока» повисло между ними, как предупреждение.
В мае Нина Романовна попала в больницу — ничего серьёзного, давление. Паша ездил к ней через день. Возвращался подавленный.
— Она плачет, — говорил он. — Говорит, что я её бросил.
— Она не одна, — отвечала Агния. — У неё есть муж, подруги, весь мир. Ты — не весь мир.
— Для неё — да.
— Это её проблема, — жёстко сказала Агния. — Не твоя.
Он смотрел на неё долго, будто примеряя эти слова к себе.
— Если я снова сорвусь… — начал он.
— Я уйду, — спокойно сказала она. — Без сцен. Без истерик. Я уже знаю, что могу.
Он кивнул. И, кажется, впервые по-настоящему поверил.
Осенью они снова поехали на дачу. Было сыро, листья липли к ботинкам. Они сидели на крыльце, пили чай из старых кружек.
— Я раньше думал, что семья — это когда все вместе, — сказал Паша. — А сейчас понимаю: семья — это когда не предаёшь.
— Позднее понимание, — сказала Агния. — Но рабочее.
Он улыбнулся.
— Ты стала жёстче.
— Я стала честнее, — ответила она. — С собой в первую очередь.
Он взял её за руку. Она не отдёрнула.
Вечером, уже в городе, Паша сказал:
— Мама хочет приехать на выходных. Я сказал — только на чай. На два часа.
— А если она задержится? — спросила Агния.
— Я напомню, — сказал он. — И если не уедет — уйду сам. С тобой.
Она посмотрела на него внимательно. Потом кивнула.
Это не было счастьем. Это было равновесие. Хрупкое, выстраданное, настоящее.
И Агния впервые за много лет подумала, что, возможно, именно так и выглядит взрослая любовь. Не громкая. Не удобная. А та, за которую приходится держаться — каждый день, осознанно.
Конец.