— Доказала? Настояла? Олег, ты потребовал экспертизу, как будто я преступница. Ты вынес приговор ещё до суда. Ты думал, я буду упрашивать тебя поверить в мою честность? После семи лет совместной жизни? После всех уколов, слёз, унижений? Нет. Я просто родила свою дочь. Ту, в которой ты был так уверен, что она не твоя.
— Все говорили, что она на меня похожа! — вдруг выкрикнул он, будто это было обвинение. — Мама, друзья… все твердили: «Олежка, да она твоя копия, глянь на рот, на форму ушей!» А я не верил. Я думал, они просто утешают.
— А я говорила? — тихо спросила Алла. — Я, которая прошла через весь этот ад? Ты мне поверил?
Он не нашёл, что ответить. Он опустил глаза. Из соседней комнаты послышался детский лепет. Алла мгновенно изменилась в лице, отбросив гнев, и быстро вышла. Он услышал её нежный голос: «Проснулась, солнышко? Сейчас мама придёт».
Он остался стоять один в центре убогой комнаты. Его мир, выстроенный на подозрениях и обиде, рухнул в одночасье. Он чувствовал себя дураком. Дураком, который отверг собственного ребёнка. Который заставил женщину, прошедшую через ад бесплодия, рожать и выживать в одиночестве. Он подошёл к дверному проёму. Алла сидела на краю дивана, держа на руках девочку. Ту самую девочку. Его дочь.
Маша была одета в чистый, но простенький комбинезон. В её тёмных волосах, в разлете бровей, в серьёзном взгляде больших серых глаз он с невероятной, болезненной ясностью увидел себя. Себя в детстве. Как он мог не видеть этого раньше? Как он мог быть так слеп?
— Маша, — произнес он хрипло.
Девочка повернула голову на звук чужого голоса, ухватилась ручонкой за мамину кофту. Алла прижала её к себе, защищая.
— Не пугай её.
— Я не хочу пугать, — сказал Олег, и в его голосе прозвучала неподдельная, растерянная мольба. — Алла. Послушай. Я… Я не прав был. Ужасно не прав. Я вижу это теперь.
— Поздно, — коротко бросила она, глядя в окно.
— Нет! Не поздно! Я её отец! Ты видела результат! — он сделал шаг вперёд. — Я хочу… Я должен помогать. Всё исправить.
Алла медленно подняла на него глаза. В них не было ни смягчения, ни надежды.
— Помогать? Сейчас? Когда самые трудные дни, когда не было денег даже на нормальные памперсы, когда я ходила в рваном пальто — ты хотел помогать? Нет, Олег. Ты хотел доказательств. Теперь они у тебя есть. Ты свободен. Живи с этой правдой. А мы… мы уже научились жить без тебя.
— Но это неправильно! — он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он ожидал её слёз, упрёков, может быть, даже радости, что правда восторжествовала. Но не этого ледяного, окончательного приговора. — Я буду через суд устанавливать отцовство, права…
— Устанавливай, — кивнула она, качая на руках Машу, которая начала хныкать. — Как я и говорила. Только теперь у тебя на руках будет не просто твоё подозрение, а доказательство твоего отцовства. И моё доказательство того, что ты от нас отказался в самый трудный момент. Суд назначит тебе встречи, возможно. Раз в две недели на час. И алименты. Добро пожаловать в клуб ответственных отцов по решению суда.
Она встала, показывая, что разговор окончен.
— Выйди, пожалуйста. Маше нужно кушать.
— Алла…
— Выйди! — её голос впервые сорвался на крик, и девочка заплакала. — Ты уже однажды украл у неё образец слюны. Больше ты у неё ничего не украдёшь. Ни времени, ни внимания, ни любви. Вон.
Олег постоял ещё мгновение, глядя на плачущего ребёнка — своего ребёнка — и на её лицо, искажённое болью и гневом. Он понял, что проиграл. Не в суде. В жизни. Он повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком.
Он сел в машину, но не завёл мотор. Сидел и смотрел на грязное стекло. В голове крутились обрывки: «99,9%... на меня похожа... рваное пальто... розовая коляска...». Он вспомнил, как она тогда, в их старой квартире, плакала, узнав о беременности. Как сияла. А он видел в этом сиянии лишь доказательство её лживости. Он построил в голове целую теорию измены, не оставив места для чуда. Для простого, медицинского чуда, которое всё-таки случилось.
И теперь чудо было здесь. В этой убогой пятиэтажке. И у этого чуда были его глаза и его упрямый подбородок. И это чудо носило имя Мария. И он был ему не нужен. Вернее, он был нужен только как источник алиментов по решению суда. Не как папа. Как должник.
Он достал телефон, нашёл в контактах номер подруги Аллы, Кати. Позвонил. Та взяла трубку и, услышав его голос, тут же прошипела:
— Чего тебе? Насмеялся над Алкой? Доказал, что она тебе изменяла?
— Она не изменяла, — глухо сказал Олег. — Ребёнок мой. Я сделал тест.
На том конце провода повисло молчание.
— Сделал… как? Алла не говорила…
— Я… взял материал без её ведома. — Ему было стыдно это произносить, но он уже тонул и хватался за любую соломинку. — Кать, послушай. Я… я чудовище, я понимаю. Но я не знал. Я был уверен…
— Все были уверены, кроме тебя! — взорвалась Катя. — Все видели, как она мучилась! Как ходила на эти процедуры! А ты… ты после первой же удачи решил, что тебя надули! Идиот! И что теперь? Пришёл мириться? Алка тебя на порог не пустит. Она через такое прошла… Олег, она зимой в дырявых колготках ходила, чтоб Машке смесь купить! Где ты был?
— Я не знал! — закричал он в ответ, бьющий по рулю. — Почему она мне ничего не сказала? Почему не позвонила?
— А зачем? Чтобы услышать в ответ, что она врёт и вымогает деньги? Чтоб ты ей ещё раз напомнил про свой дурацкий тест? Она гордая, Олег. Ты её унизил так, что уже не подняться. Теперь живи с этим.
Катя бросила трубку. Олег опустил голову на руки, лежащие на руле. Гордая. Да, она всегда была гордой. А он принял эту гордость за вину. Он представлял, как она одна в этой конуре, с ребёнком на руках, считает копейки. И ни разу не позвонила. Не попросила. Потому что его просьба о тесте была для неё смертельным оскорблением. И она предпочла нищету этому оскорблению.
Он завёл машину и уехал. Но не домой. Он поехал по городу, не видя дороги. Мимо дорогих бутиков, где он когда-то покупал ей духи. Мимо парков, где они гуляли. Всё было пропитано чувством утраты. Но не утраты жены. Утраты чего-то большего. Утраты веры. Утраты того шанса, который ему дала судьба, а он его оттолкнул, назвав ложью.
Он вернулся домой, в свою большую, пустую квартиру. Включил свет. Тишина гудела в ушах. Он подошёл к барной стойке, где всё ещё лежал тот самый конверт. Вытащил листок, снова прочёл холодные, бездушные цифры, которые теперь означали для него не победу, а полное, сокрушительное поражение. Он проиграл всё. И самым страшным было то, что противник даже не боролся. Она просто ушла, унеся с собой его дочь. И теперь он должен был начинать долгую, унизительную и, вероятно, проигрышную битву за право быть в их жизни хоть кем-то. И первым шагом в этой битве, как ни парадоксально, будет иск о признании отцовства. Чтобы суд заставил его быть отцом. Потому что сам он эту возможность безвозвратно упустил.
***
Первые месяцы в одиночестве были похожи на движение по тонкому льду в полной темноте. Каждый день Алла просыпалась от детского плача, и первая мысль была не о себе, а о том, хватит ли смеси до вечера. Но в этой борьбе за выживание медленно, как побег из-под асфальта, пробивалась новая опора. Ей не стала ею родная мать, Ольга Сергеевна, с её вечным вздохом «я же говорила» и ядовитым сочувствием. Нет. Опора родилась внутри — из упрямой решимости не просто выживать, а строить. По кирпичику.
Она позволила матери приходить, но установила жёсткие правила. Бабушка могла сидеть с Машей не больше четырёх часов в день, строго по графику. Всё остальное время — её.
— Четыре часа? — фыркала Ольга Сергеевна, снимая пальто. — Я же могу и дольше. Тебе отдохнуть надо.
— Мне надо работать, — твёрдо отвечала Алла, уже надевая куртку. — В четыре я вернусь. Смесь в холодильнике, памперсы там же. Не давай ничего со своего стола. И не включай телевизор громко.
— Какая начальница выросла, — ворчала мать, но внучку брала на руки уже с невольной нежностью.
Эти четыре часа стали для Аллы священными. Сначала она просто ходила по городу, вдыхая воздух свободы, пусть и короткой. Потом стала заходить в библиотеку, брать книги. Не романы, а журналы по кройке и шитью. Идея зрела медленно, но верно. Руки помнили, как в детстве она помогала бабушке шить платья для кукол. Это было то немногое, что приносило покой.
Однажды, во время редкой встречи с Катей, подругой по «несчастному» чату, где когда-то поддерживали друг друга в борьбе с бесплодием, разговор зашёл о жизни.
— Ты как выкручиваешься? — спросила Катя, глядя на её поношенную, но чистую кофту.
— Выкручиваюсь, — улыбнулась Алла. — Машка растёт. А я… знаешь, перечитываю старые журналы по шитью. Мечтаю.
— О шитье? — Катя оживилась. — Слушай, а не могла бы ты мне джинсы подшить? Тот мастер, к которому я ходила, уехал. А новые покупать — дорого. Я заплачу, конечно!
Это было как удар тока. Небольшой, но яркий. Заплатят. За простую работу её рук.
— Я… попробую, — осторожно сказала Алла. — Но машинки у меня нет. Только иголка с ниткой.
— Да ладно, подрубишь вручную, я не привереда! — махнула рукой Катя.
Алла подшила. Криво, долго, засидевшись ночью при свете настольной лампы, пока Маша спала. Катя забрала джинсы, осмотрела шов и заплатила триста рублей. Для Аллы это были не деньги. Это был пропуск в другую жизнь. Она отдала эти деньги матери.
— На что это? — удивилась та.
— За твой труд. За четыре часа, — сказала Алла и увидела, как в глазах матери мелькнуло что-то похожее на уважение.
Она поняла: путь один. Нужна машинка. Деньги, отложенные на чёрный день, почти иссякли. Но был последний резерв — крошечная золотая серёжка-гвоздик, подаренная Денисом на первую годовщину. Она её ненавидела, но это был металл. Сдала в ломбард. Вырученной суммы хватило на простенькую, но новую электрическую машинку отечественного производства и пару катушек ниток. Она принесла её домой, как драгоценность, и целый вечер просто смотрела на неё, боясь прикоснуться.
— Ну что, Машенька, — прошептала она спящей дочери. — Теперь у мамы есть работа.
Она прошла бесплатные онлайн-курсы для начинающих. Смотрела ролики, где опытные швеи одним движением заправляли нитку или обрабатывали срез. Потом робко попросила у Кати пару старых, не нужных вещей «для тренировки». Распорола их и сшила снова. Получалось криво. Она распарывала и шила заново.
Первый «официальный» заказ пришёл опять же из того самого чата. Девушка по имени Ира, с которой они когда-то вместе ходили на уколы, написала в личку.
— Алл, слышала, ты джинсы Кате подшила. А юбку укоротить не возьмёшься? Я купила, а она, как на мне, в пол. Магазин не меняет.
Алла взяла. Руки дрожали, когда она размечала мелом новую длину. Но сделала. Аккуратно. Ира приехала, примерила, покрутилась перед зеркалом в углу студии.
— Супер! Точно то, что надо! Сколько я тебе должна?
Алла замялась. Не знала, что называть.
— Давай пятьсот? — предложила Ира. — В ателье с меня тысячу содрали бы.
Пятьсот рублей. Это две пачки хороших подгузников. Или банка качественного мясного пюре. Алла кивнула, не доверяя голосу. Когда Ира ушла, она села на пол, прижала купюры к груди и заплакала. От облегчения. От гордости. Это были не алименты, не подачка. Это был её заработок. Заработанный в те самые четыре часа, пока с Машей сидела бабушка.
Работа пошла. Сарафанное радио в их маленьком, сплочённом сообществе «бывших бесплодных», а ныне уже мам или ещё борющихся, сработало безупречно. К ней понесли не только подшивать, но и перешивать старые вещи, делать простые постельное бельё для малышей, чехлы на кресла. Она никогда не брала больше, чем могла сделать качественно и в срок. Если не успевала — честно говорила. Её ценили за это.
Именно через этих женщин, своих «однополчанок», она обустраивала и быт. Ира продала ей почти новую кроватку за полцены, потому что её сын перешёл в подростковую.
— Бери, Алл, пусть служит. У меня просто место занимает.
Катя отдала целый пакет детской одежды на вырост, от которой вырос её младший.
— Выбросить жалко, а кому отдать — не знаю. Ты только не обижайся, что б/у.
Алла не обижалась. Она с благодарностью принимала эти дары, перебирала, стирала с детским мылом, чинила, если нужно, на той же машинке. Маша была одета чисто и опрятно, пусть и не в брендовые вещи.
Однажды к ней обратилась новая клиентка, не из её круга. Молодая женщина, соседка по дому, принесла порватьевее джинсы сына-подростка.
— Говорят, вы хорошо шьёте. Не могли бы заплатки поставить? Художественные, чтобы модно было.
Это был вызов. Алла три ночи сидела над этими джинсами, подобрав заплатки из старых тканей, сделав строчку в виде ломаных линий. Когда отдавала, сердце колотилось. Женщина осмотрела работу и широко улыбнулась.
— Ого! Да вы художник! Сколько?
Алла назвала сумму в полтора раза больше обычной, затаив дыхание. Женщина, не моргнув, отсчитала деньги.
— Спасибо. Теперь все друзья будут завидовать. Я вас ещё порекомендую.
И порекомендовала. Поток заказов медленно, но рос. Алла купила хорошие ножницы, набор игл, начала разбираться в тканях. Её мир, который раньше сузился до размеров студии и детской коляски, начал потихоньку расширяться. В нём появились не только заботы, но и азарт. Азарт от хорошо выполненной строчки, от довольного лица клиентки, от нового умения.
Она по-прежнему жила более чем скромно. Но теперь у неё была не просто надежда, а план. Чёткий, как разметка на ткани. Поднять ценник чуть выше. Накопить на оверлок, чтобы обрабатывать срезы профессионально. Возможно, снять угол в каком-нибудь маленьком ателье, чтобы не работать дома, где всё завалено заказами и детскими игрушками.
Маша тем временем росла не по дням, а по часам. Она уже не просто лежала в кроватке, а сидела, ползала, пыталась вставать, держась за прутья. И Алла, глядя на неё, понимала, что выстроила не просто бизнес. Она выстроила островок стабильности для своей дочери. Островок, где не было места паническому страху за завтрашний день.
Как-то раз, когда мать сидела с Машей, Алла поехала в небольшой торговый центр за нитками. Проходя мимо дорогого детского бутика, она увидела в витрине невероятно красивое платьице для девочки. Шёлковое, с кружевами. Цена была астрономической. Раньше она бы просто опустила глаза и прошла мимо, сжавшись от чувства собственной несостоятельности. Сейчас она остановилась. Рассмотрела крой, качество строчки, отделку.
— Я сошью лучше, — вдруг совершенно чётко подумала она. — Из остатков шёлка от того свадебного заказа. И кружева у меня есть.
И это осознание своей силы, своего умения, было слаще любой покупки. Она купила нитки и поехала домой. К той самой машинке, к той самой дочери, к той самой жизни, которую она, против всех odds, строила своими руками. Без него. Без его сомнений, без его денег, без его одобрения. И эта жизнь, эта опора, сделанная из ткани, ниток и бесконечной материнской любви, была прочнее любого брака. Она знала это теперь наверняка.
***
Ветер перемен принёс с собой не только пыль и прошлогодние листья, но и осколки правды, которые резали посильнее стекла. Алла узнала о ней случайно. Через ту самую подругу Катю, которая, злясь на Олега после его визита, полезла в социальные сети и начала копать.
— Слушай, Алл, ты не поверишь, — голос Кати в трубке был приглушённым, взволнованным. — Я тут наткнулась на старые фото у одной… Даши какой-то. В общем, там он, твой экс. И подписи, и даты… Алл, они были вместе, когда ты делала ЭКО. Вот этот его отпуск «на рыбалку с друзьями» в Карелии? Это с ней. Это было три года назад.
Алла стояла на кухне, уронив половник в кастрюлю с гречневой кашей для Маши. Мир не рухнул. Он уже давно лежал в руинах. Но из этих руин выползла гадюка и ужалила в самое сердце. Воспоминания поплыли, как в дурном сне. Его частые «задержки на работе» в период протокола. Его странная отстранённость, когда она лежала после переноса, боясь пошевелиться. Его вздох облегчения не тогда, когда тест показал две полоски, а позже, когда УЗИ подтвердило беременность, будто он проверял не факт зачатия, а… что? Сроки?
— Алла? Ты молчишь. Может, зря я сказала? — забеспокоилась Катя.
— Нет, — выдохнула Алла. Голос звучал ровно, металлически. — Спасибо, что сказала. Дай мне её данные.
Она не знала, зачем. Просто действовала на автомате, как тогда, когда собирала вещи и уходила. Она нашла девушку. Даша. Страница была открытой. Фотографии: кафе, природа, селфи. И он, Олег, на некоторых — с той самой улыбкой, которую Алла уже забыла. Расслабленной, счастливой. Такой она не видела его давно, ещё до их общих попыток забеременеть. Даты совпадали с самыми мучительными месяцами её жизни.
Мысль созрела быстро, как нарыв. Он не просто сомневался. Он проецировал. Он, имея на стороне связь, был уверен, что и она способна на подлость. Его требование теста было не паранойей одинокого мужчины. Это была логика изменника. «Раз я могу, значит, и она может». И теперь, получив результат, он рыскал вокруг, пытаясь войти в жизнь дочери. Не из любви. Из чувства вины? Или собственничества? Неважно. Он не должен был получить ни малейшей формальной возможности влиять на их жизнь. Никаких судов, никаких «прав отца».
Она написала Даше. Коротко и без эмоций: «Здравствуйте. Я — Алла, бывшая жена Олега. У нас есть общий вопрос, касающийся его. Можете ли вы уделить мне 15 минут? Без скандалов, просто разговор».
Ответ пришёл не сразу. Через два дня: «Хорошо. Где?»
Они встретились в нейтральном кафе на окраине. Алла пришла первой, с Машей в слинге. Дочка дремала, прижавшись к груди. Даша оказалась не гламурной «разлучницей», а обычной, немного уставшей девушкой лет тридцати. Она поздоровалась настороженно, села, не снимая пальто.
— Я не хочу ворошить прошлое, — сразу начала Алла, глядя ей прямо в глаза. — И не собираюсь вас обвинять. Мне нужна информация.
— Какую? — спросила Даша, играя соломинкой в стакане с водой.
— Вы были с ним три года назад. В сентябре-октябре. Это точно?
Даша кивнула, опустив глаза.
— Да. Мы познакомились на корпоративе. Он сказал, что брак уже мертв, осталась только формальность. Что вы… что вы вместе уже не живете. Потом я узнала про ваши попытки ЭКО. Это было позже. Я порвала с ним, когда ты забеременела. Мне стало… мерзко. И от него, и от себя.
Слова падали, как капли, подтверждая самые худшие догадки.
— Он требовал от меня тест на отцовство, — тихо сказала Алла. — Уверял, что я его обманула. Теперь тест сделал, узнал, что дочь его. И хочет «восстанавливать отношения» или через суд чего-то добиваться. Я не позволю. Никаких судов. Он не должен иметь над нами никакой власти. Ни юридической, ни моральной.
Даша подняла на неё взгляд. В нём читалось понимание и что-то ещё… неприязнь? Нет, скорее, горькое сходство.
— И что вы хотите от меня? Я же не могу запретить ему судиться.
— Можете, — твёрдо сказала Алла. — Если выступите свидетелем. Не о наших отношениях, а о его. О его моральном облике. О том, что он, будучи в браке с женой, проходящей через ЭКО, имел связь на стороне и скрывал это. А потом, основываясь на собственном опыте, обвинил жену в измене и отказался от ребёнка до рождения. Суд при определении порядка общения и места жительства ребёнка учитывает моральный облик родителей. Его образ «обиженного отца, который просто хотел уверенности» рассыпется в пыль.
Даша молчала, разглядывая её. Потом её взгляд упал на спящую Машу в слинге.
— Она его?
— Генетически — да. Но он ей не отец. Отец не поступает так. — В голосе Аллы не дрогнуло ни единой нотки. — Я не прошу вас мстить. Я предлагаю союз. Вам он тоже причинил боль, обманув. Мы можем сделать так, чтобы он не причинил её снова. Моей дочери.
— А что мне за это будет? — спросила Даша с вызовом. — Скандал, суды, его ненависть…
— Спокойствие, — отрезала Алла. — Спокойствие от того, что он не выйдет сухим из воды. Что он получит по заслугам. И… — она сделала паузу, — если вам когда-нибудь понадобится помощь с одеждой — подшить, перешить, создать что-то с нуля — у меня теперь есть своё маленькое дело. Я сделаю для вас всё бесплатно. Качество гарантирую.
Это было неожиданно. Даша удивлённо подняла брови. Она посмотрела на Аллу — на её простую, но чистую одежду, на уверенный взгляд, на рабочие руки.
— Вы… шьёте?
— Да. Это то, что меня держит на плаву. После всего. Без его помощи.
Даша откинулась на спинку стула, закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Хорошо. Я согласна. Я дам показания, если дело дойдёт до суда. У меня сохранились переписки, фото с геометками. Я не хотела это всё удалять… наверное, как доказательство себе, что это не сон. Теперь пригодится.
Алла кивнула, чувствуя, как камень спадает с души, но на его месте не возникает лёгкости. Только холодная, расчётливая решимость.
— Спасибо. Пока он не подаёт — мы не действуем. Но будем готовы. Я свяжусь с юристом. Ваши контакты и… доказательства, если сможете, мне понадобятся.
— Ладно, — Даша встала. Потом, уже собравшись уходить, обернулась. — Знаете… он часто говорил о вас. Что вы зациклены на беременности. Что из-за этого с вами невозможно. Что вы… холодная. Теперь я вижу, он просто описывал себя. Вам… удачи. С дочкой.
Она ушла. Алла осталась сидеть, допивая остывший чай. Маша пошевелилась во сне. Она обняла её через ткань слинга, прижалась губами к макушке.
— Всё, моя хорошая. Теперь у нас есть козырь. Самый главный.
Дома она уложила дочь и села за компьютер. Не для работы. Она написала Олегу. Кратко и ясно.
«Олег. Ты получил свои цифры. Это не делает тебя отцом. Отец не требует экспертизы у матери своего ребёнка, которую он якобы любил. Отец не заводит интрижку на стороне, пока его жена колет себе гормоны в надежде на чудо. Да, я знаю про Дашу. Про Карелию. Про всё. Поэтому знай: если ты подашь хоть одно заявление в суд с целью установить хоть какие-то права на мою дочь, я вытащу на свет все твои подвиги. И твой моральный облик в глазах суда будет равен нулю. Оставь нас в покое. Это не просьба. Это ультиматум».
Она нажала «отправить». Рука не дрогнула. Через десять минут телефон разрывался. Олег. Она сбросила. Он писал смс: «Ты что несешь? Какая Даша? Это клевета!» Она не ответила. Он звонил снова. Она взяла трубку и, не дав ему слова, сказала:
— Я всё проверила. У меня есть доказательства. И есть свидетель. Больше не звони.
— Алла, подожди! Это… это было давно! Я ошибался! — он кричал, в его голосе слышалась настоящая паника. — Я же теперь знаю, что Маша моя! Я хочу всё исправить!
— Исправляй с собой. Наша с Машей жизнь — не полигон для твоих исправлений. Предупреждаю последний раз: шаг в сторону суда — и твоя репутация, твоя карьера (ты же так о ней заботился) полетят в тартарары. У тебя есть выбор: тихо платить алименты (я подам на них, это моё право) и изредка, с моего разрешения, возможно, видеться с ней, когда она подрастёт. Или война, в которой ты проиграешь всё. Выбирай.
Она положила трубку. На этот раз звонков больше не было. Пришло только одно сообщение: «Ты стала чудовищем».
Она улыбнулась в пустоту. Нет. Она стала матерью-волчицей, которая охраняет своё логово. И у этой волчицы оказались и клыки, и когти, и союзник в стане врага. Она чувствовала не радость, а глубокую, леденящую усталость. Ей не хотелось войн. Ей хотелось шить платья для дочки и слушать её смех. Но если война пришла к её порогу, она будет сражаться той же монетой — расчётом, холодом, фактами.
На следующий день она встретилась с юристом, которого нашла через тех же подруг-мам. Молодая, sharp женщина по имени Виктория, специалист по семейным спорам. Алла всё изложила.
— Информация о внебрачной связи в период протокола ЭКО и последующий отказ от ребёнка до установления отцовства — это серьёзно, — кивнула Виктория, делая пометки. — Особенно в совокупности с фактом тайного проведения ДНК-теста без согласия матери. Суд, определяя порядок общения, безусловно, учтёт это как негативное поведение отца, демонстрирующее отсутствие привязанности и моральных принципов. Ваша свидетельница готова выступить?
— Да, — твёрдо сказала Алла. — И есть переписка.
— Отлично. Пока он не подаёт — мы просто держим порох сухим. Но если подаст — мы встретим его во всеоружии. Шансы свести его общение к минимуму, а то и к нулю, очень высоки. Главное — вы не нарушайте сами: не препятствуйте в получении информации о здоровье ребёнка, если он спросит, фиксируйте все его попытки давления.
Алла вышла от юриста, чувствуя землю под ногами. У неё был план. Была защита. Она не была больше той беспомощной, плачущей женщиной, которой он предъявил ультиматум о тесте. Она превратилась в стратега. И это превращение было горьким, но необходимым.
Вечером, укладывая Машу, она пела ей колыбельную. Дочка хватала её за палец и улыбалась.
— Всё хорошо, рыжая бестия, — шептала Алла. — Мама всё уладила. Он нас не тронет. Мы будем жить тихо. Я буду шить красивые платья, а ты будешь расти. И никакие папы-предатели нам не помешают.
Она понимала, что мир не идеален. Что, возможно, однажды дочь захочет узнать отца. И тогда Алла расскажет ей всё. Честно. Но это будет потом. А пока её задачей было оградить этот маленький, хрупкий мирок от любых бурь. И ради этого она была готова на всё. Даже на союз с бывшей любовницей мужа. Потому что в войне за ребёнка все средства хороши. И потому что она научилась за год главному: рассчитывать только на себя и на тех, чьи интересы на данный момент совпадают с твоими. И эта наука была страшной, но она делала её неуязвимой.
Конец!
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Наши хорошие, мы рады, что вы с нами! Желаем хорошо провести новогодние каникулы!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)