Тихо. Самое главное, что осознала Мария к началу мая, прожив в доме Петра почти месяц, было это простое, всеобъемлющее слово. Тихо.
Не та гнетущая, настороженная тишина первых дней, когда каждый скрип половицы казался опасностью. А ровное, спокойное, живое молчание хорошо отлаженного хозяйства. Петр почти не разговаривал с ней. То есть говорил, конечно, но только по делу: «Соль кончилась», «Телят пора от коров отсаживать», «Завтра будем доставать картошку из погреба». Ничего лишнего. Ни расспросов, ни нравоучений, ни пьяных монологов. Большего она и не желала. Это было спокойно, предсказуемо. В его молчании не было пренебрежения, была просто отгороженность, в которую Мария совсем не стремилась ворваться. Ей нравилось просто жить в его доме, чувствовать его присутствие за стеной – мощное, надежное, как каменная печь. Такого ощущения защищенности, такого глубокого внутреннего спокойствия не было даже в родительском доме.
Там она была старшей дочерью. А старшая – это не просто дочь, это почти вторая мать. Нужно было присматривать за младшими братом и сестрой, пока родители работали в колхозе, готовить, убирать, доить корову, полоть огород. Любимое рукоделие приходилось прятать и заниматься им украдкой, под бдительным взглядом матери: «Делом займись! Лучше бы картошку почистила».
После окончания школы она, уставшая от этой вечной суеты и домашней ответственности, сделала выбор, который многим в деревне казался странным: пошла учиться в кооперативный техникум, на бухгалтера. Бухгалтерия – это четко и понятно. Цифры, проводки, баланс. В них не было крика, суеты, вечно недовольного выражения лиц. В них был порядок, спокойствие.
После техникума – обязательное распределение. Ее, молодого специалиста, отправили в это село, за триста километров от дома. Должность – учетчица в колхозе. Цифры, ведомости, акты. Для любой молодой девушки скука смертная, но Марии нравилось – всё понятно и спокойно.
Первый год она снимала угол у старой, ворчливой вдовы Агафьи. Та следила за каждым шагом квартирантки: когда пришла, куда пошла, не водит ли мужиков. Душно было. А молодость всё же брала свое. На работе появились подружки, такие же молодые специалистки и доярки. И однажды, весной, они позвали ее на посиделки в клуб.
А там был он, Василий. Не один, конечно, с ватагой таких же молодых, громких механизаторов. Он выделялся и ростом, и какой-то внутренней силой, размахом жестов, громким смехом, который перекрывал гармонь. И он ее заметил. Непонятно почему. Она тогда сидела в уголке, скромная, в своем лучшем, но все равно простеньком платьице. Может, тогда, в двадцать лет, в ней и правда играла кровь, и щеки горели румянцем, и глаза, отраженные в огоньках лампочек, блестели? Может, тогда ее скромность показалась Василию загадкой? Он подошел, пригласил танцевать. Она, запинаясь, отказалась. Но он не отстал. Стал ухаживать: провожал от избы Агафьи, приносил то конфетки-подушечки, то пряники. Говорил комплименты, от которых у Марии уши горели.
Василий казался сильным, надежным, веселым. Теперь, оглядываясь назад, она понимала: это была не сила, а буйство, не надежность, а желание обладать, и веселье его было громким, чтобы заглушить пустоту внутри.
Но тогда она видела его другим. И еще у него был свой, крепкий отцовский дом. А Мария, соскучившись по своему углу, по настоящим, а не арендованным четырем стенам, где можно самой вести хозяйство, рвалась к этому дому. И как-то очень быстро, почти стремительно, дело пошло к свадьбе. «А почему бы и нет? – думала она тогда, слушая его планы. – Вот он, мой человек. Будет свой дом. Будет своя жизнь». А оно вон как оказалось…
Теперь, стоя на крыльце дома Петра и глядя на просыпающийся двор, она думала, что ее мечты самым причудливым, самым неожиданным образом все же сбылись. У нее появился Дом. Настоящий. И странное чувство благодарности судьбе и этому молчаливому человеку переполняло ее.
Мария продолжала исследовать свои новые владения. Дом, как она уже поняла, был крепким, основательным. Но не менее основательным оказалось и все, что его окружало. Двор был большим, выметенным до чистого утрамбованного грунта. Справа от дома – просторная стайка под шиферной крышей. В ней теперь стояли в ряд его Ночка с телком и ее Марта. Чисто, сухо, навоз убран. Рядом сарай-навес для дров и инструмента. Дрова, аккуратно сложенные в поленницу под навесом, пахли сосной и березой. Чуть поодаль – крепкий курятник с выгулом, обтянутым сеткой. Куры квохтали, разгребая прошлогоднюю листву. А в самом углу двора, под раскидистой черемухой, стояла баня. Уже старенькая, но всё еще крепкая. Рядом с баней летняя кухня с уличной печуркой.
Но сердце Марии, деревенской бабы, рвалось к огороду. Тот был устроен за низким, но крепким забором-штакетником, и делился на две части.
Чуть поодаль, огороженное жердями раскинулось большое картофельное поле в двадцать соток, еще пустое, коричневое, но уже готовое к жизни. По нему ровными кучами, как стога-малыши, лежал перепревший навоз – тот, что Петр всю зиму вывозил из стайки. «Путний хозяин, – с уважением подумала Мария. – Зимой не сидел сложа руки, удобрение заготавливал». Через пару недель сюда приедет трактор, вспашет, и начнется самое важное – посадка картошки, главной кормилицы.
Рядом, прямо за стайкой был малый огород, для грядок с овощами. И Мария замерла от почти детского восторга. Здесь царил идеальный порядок. С осени Петр все прибрал: ни стебля, ни сорняка. Грядки, обрамленные узкими досками, чтобы земля не осыпалась, были уже вскопаны. Ровные, длинные, они ждали семян. Ей оставалось только порыхлить их граблями, начертить палочкой бороздки и сеять. Она мысленно уже распределяла: вот здесь – морковка «Нантская», чтобы сладкая была. Рядом – лучок на зелень. Там, где солнца побольше, – свекла, чтобы к осени набрала сок. А вот тут, подальше, чтобы не затеняли, – горох, в него надо будет позже прутиков натыкать.
И это еще не все. В углу стояла теплица, сколоченная из старых, но целых оконных рам. Внутри уже прогревалась земля. Здесь будут помидоры. Рядом была сооружена крепкая шпалера из жердей – для огурцов. Нижние концы жердей были обожжены на костре, чтобы не гнили в земле. Все было продумано, сделано на совесть, не на один год.
В доме Василия огород был только на ней. Муж и лопату в руки брал, только когда картошку копали, да и то с бранью. Все остальное – на ней. А у Петра все было сделано для удобства. Для урожая. Хозяйственно.
Мария прошла вдоль грядок и увидела делянку с садовой клубникой. Плотные кустики, еще не раскинувшие листья, сидели ровными рядками, усыпанные прошлогодней соломой для утепления. Рядом из земли, ломая преющие листья, вылезали тугие, красно-зеленые шарики ревеня – первые витамины уже скоро. Мария представила, как испечет пирог с ревенем и наварит компот.
Да, огород был знатный! Чувствовалась и хозяйская рука Петра, и работа его матери. Тут были не только грядки - по всему периметру малого огорода шла живая изгородь из ягодников. С одной стороны – смородина и крыжовник, с другой малина, еще голые, но гибкие прутья, на которых уже набухали почки. Промелькнула мысль, что надо бы малину почистить, проредить от прошлогодних сухих стеблей.
В углу росли несколько кустов черноплодной рябины, аронии. А в глубине, уже на границе с соседским участком, стояли две старые, корявые, но полные силы яблони. Почки на голых ветках тоже набухли, готовые вот-вот взорваться бело-розовой пеной цветения.
Мария обошла весь огород, прикасаясь рукой то к шпалере, то к тепличному стеклу. В груди распирало странное, незнакомое чувство – предвкушение счастья. Не буйной радости, а тихого, глубокого удовлетворения. Здесь будет урожай. Здесь будет ее труд, и он принесет плоды. Петров труд и ее труд сложатся в одно – в сытость, в запасы на зиму, в банки с вареньем на полке в подполе. Это ли не счастье? Настоящее, простое, земное.
Мария шла по двору, а следом за ней хвостиком бегала Муська. Она так же хозяйственно и с одобрением заглядывала в каждый уголок.
Мария увидела свою кошку, улыбнулась и присела, чтобы почесать её за полосатый бок.
— Только ты и была со мной всё это время в том доме. Если бы не ты, совсем бы я пропала. Хорошо, что Петр тебя разрешил взять с собой.
Муську два года назад она принесла с фермы крошечным, промокшим, дохлым комочком в подоле. Котят кот-то выбросил в яму за коровником, и только этот один, самый живучий, выполз и запищал. Мария не смогла пройти мимо.
Василий, увидев котёнка, скривился:
– Куда принесла эту падаль? Выбрось! От кошек вонища да блохи. Под ногами путаться будет!
Мария, обычно, молчала и подчинялась. Но тут случилось что-то необъяснимое. Может, отчаяние от недавно затоптанной вышивки, а может, просто сердце ёкнуло при виде этого дрожащего создания. Она прижала котёнка к груди, почувствовала его слабое, лихорадочное биение, и слова вырвались сами, тихие, но твёрдые:
– Нет. Не выброшу. Она никому не помешает.
Василий остолбенел. Он даже не сразу нашёлся, что ответить на это неслыханное неповиновение. Потом махнул рукой:
– Ладно, черт с тобой! Но коли в дому нагадит или мышей не станет ловить – сам голову ей откручу!
И ушёл, хлопнув дверью.
Муська выжила. Мария её выхаживала, как ребенка, поила молоком из пипетки, грела за пазухой. Кошка отплатила ей безграничной, кошачьей преданностью. Она и правда ловила мышей, но главное – она стала её единственным другом в том доме. Тихой, тёплой, мурчащей отдушиной. Василий кошку терпел, но люто не любил, мог пнуть, если та попадалась под ноги. Муська научилась его сторониться, а к Марии приходила только ночью, чтобы свернуться калачиком у её ног.
Мария вспомнила, как уже потом, когда пришёл Николай выгонять её из дома, Муська шипела на него, защищая и хозяйку, и свою единственную территорию.
И вспомнилось главное в тот позорный день изгнания из дома. Грязь, слёзы, беспомощность. И Петр, этот высокий, суровый сосед, появившийся как видение. Его слова, которые она тогда, в шоке, едва осознала: «…Вещи соберёшь. Кошку бери».
«Кошку бери».
Он не видел в Муське ни «падали», ни «нахлебницы». Он просто видел, что Муська – её кошка. Часть её немудрёного скарба, часть её жизни. И это молчаливое принятие всего, что было с ней связано, даже бесполезного с хозяйской точки зрения животного, тронуло её так же сильно, как сам факт спасения. Петр брал её целиком. Со всем её грузом, со всей её немощью, с её коровой и… с её кошкой.
И вот теперь Муська жила здесь. Не таясь, не прячась по углам. Она разваливалась на тёплой лежанке у печи, ловила мышей в стайке и с достоинством принимала подачки от нового хозяина, который, бывало, бросит ей кусочек сала или снисходительно почёшет за ухом. Она была частью этого нового мира. Частью дома.
***
Вечером, когда Мария заканчивала мыть посуду, Петр, уже вернувшийся с обхода, молча прошел в дом. Он что-то искал в сенях, потом появился на кухне. Не глядя на нее, он положил на край стола маленький, скромный букетик. И тут же скрылся в своей комнате.
Мария подошла, бережно взяла букетик в руки. Это были первые весенние цветы, которые появлялись в начале мая на проталинах. Несколько стебельков сон-травы, похожих на сиреневые мохнатые колокольчики, еще не совсем раскрывшихся, будто и правда дремавших. И пара веточек медуницы – на одном стебельке и розовые, и синие колокольчики вместе, листья шершавые, в светлых пятнышках. Простые, лесные цветы. Ничего особенного.
Но для Марии это был особый знак. Петр заметил, он подумал о ней, сорвал и принес. Не сказав ни слова.
Она поднесла букетик к лицу, вдохнула слабый, медовый, ни на что не похожий запах лесной проталины и влажной земли
Мария нашла красивую стеклянную баночку из-под горчицы, налила в неё воды и поставила букет на подоконник в своей комнате. Весь вечер, пока она штопала рабочую рубаху Петра, ее взгляд возвращался к этим сиренево-голубым огонькам. Она не понимала, что это значит. Симпатия, жалость или просто жест вежливости? Но понимать и не требовалось. На душе от этих простых цветов становилось светло, как от первого весеннего солнца. Они были еще одним кирпичиком в стене ее нового, странного, но такого прочного и спокойного счастья. У нее теперь был Дом.
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги целиком смотрите здесь