Конец мая благоухал цветущей сиренью, теплым ветром и надеждой. Предстояла самая важная огородная битва весны – картошка. Петр с Марией еще три недели назад достали из глубокого уличного погреба мешки с семенной картошкой – «синеглазкой» и «лорхом». Разложили в один слой на веранде, в прохладной полутени, чтобы не вытягивалась, а набиралась силы. И теперь клубни лежали там, зеленые, бархатистые на ощупь, с толстыми, короткими, сизыми ростками – настоящие живые организмы, жаждущие земли.
Петр договорился в колхозе с трактористом Мишкой. Тот пригнал утром старенький, но бодрый «Беларус» с плугом. Петр, Мария и даже любопытная Муська вышли к большому полю. Было что-то торжественное в этом моменте. Серо-черная, подсохшая сверху земля, усеянная аккуратными кучками навоза, ждала. Мишка дал газ, опустил плуг, и стальной лемех с сочным звуком вонзился в землю.
Это был гипноз. Петр стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как под сталью плуга серая корка земли превращается в мягкую, дышащую, черную пашню. Пласт за пластом переворачивался, ровными волнами ложась набок, крошась, обнажая влажную прохладу недр. Кучки навоза исчезали, расползаясь по полю темным, жирным узором. И тут же, словно почуяв пир, слетелись галки. Стая черно-серых, крикливых птиц. Они с карканьем носились за трактором, опускались на свежий пласт и ловко вытаскивали из комьев вывернутых из земли дождевых червей и личинок. Грачи, солидные и важные, присоединялись к пиршеству. Грохот мотора, хлопанье крыльев и хриплое карканье – это была традиционная весенняя песня, древняя и простая. Песня будущего сытного хлеба, зимних щей и чувства выполненного долга.
Петр украдкой взглянул на Марию. Она стояла рядом, тоже завороженная, и на ее лице, обращенном к солнцу и пахоте, было выражение спокойного сосредоточения, которое он начал замечать и ценить. Мария понимала его чувства. Понимала суть этого действа без слов.
Через пару часов поле, огромное и теперь кажущееся еще больше, лежало вспаханное, готовое. Настало время сажать картошку, пока влага из земли не выветрилась.
Они работали молча, как отлаженный механизм. Петр шел первым, с острой штыковой лопатой. Раз-два – и аккуратная, глубокая лунка готова. Шаг. Еще лунка. За ним, поспевая, двигалась Мария с ведром, полным прохладных, пророщенных клубней. Она ловко бросала по картошине в каждую лунку, иногда поправляя пальцами, чтобы росток смотрел вверх. Ни лишних движений, ни слов. Только звук железа, входящего в землю, мягкий шлепок картофелины, да их мерное дыхание. Солнце припекало спины, в воздухе висела пыль, смешанная с запахом перегноя. Петр ловил ритм, и в этой монотонной, физической работе было странное умиротворение. Все правильно, Мария не отстает, не жалуется, делает свое дело четко. Все хорошо.
Они бросили последнюю картофелину в благодатную, темную землю почти одновременно с тем, как из деревни, сломя голову, примчался соседский парнишка Колька, глаза по пять копеек.
– Дядя Петь! Горит! За речкой, у Соколиного лога! Пал пошёл в лес!
Всё умиротворение мгновенно испарилось, сменившись холодной, знакомой яростью. Весенний пал. Ежегодное безумие.
Петр бросил лопату.
– Мария, закидай последние лунки, – бросил он через плечо, уже срываясь с места к дому за инструментом. – И никуда не ходи, слышишь?
Он не слышал ответа. В ушах уже стоял треск горящего сухостоя, вой ветра в огненной стене.
***
Пожар в весеннем лесу – это ад, рожденный человеческой глупостью. Не размашистый, когтистый летний пожар, пожирающий смолу хвойных крон, а подлый, ползучий, быстрый. Он бежит по прошлогодней траве, сухим листьям, валежнику, оставляя за собой черные, дымящиеся пустоши. Ветер, будто дразнясь, то затихал, то поднимался, кидая огненные языки на новые участки.
Петр, вместе с двумя десятками собравшихся мужиков, уже три часа бился с этой стихией. Работали, как и сажали картошку, – молча, отчаянно, почти механически. Никакой героики, только каторжный труд. Одни с пожарными ранцевыми опрыскивателями за спиной в самом пекле, другие шли по кромке огня, выбивая пламя ударами мокрых «хлопушек» – мешков на длинных палках. Третьи копали в грунте противопожарную канаву, острыми лопатами отгребая лесную подстилку до влажного слоя земли. Пара мужиков, дальше, валили еще зеленые, но оказавшиеся на пути огня молодые сосенки и елки, создавая разрыв.
Жар стоял невыносимый, горький дым ел глаза и легкие, слезы текли ручьями, смешиваясь с сажей и потом. Петр, задыхаясь, бил и бил по огню тяжелой, мокрой хлопушкой. В голове, в такт ударам, стучала одна мысль, злая и бессильная: «Дураки! Каждый год одно и то же! Жгут траву, думая, покосы лучше будут! А тушат кто? Мы! А гибнет кто? Лес! Звери!» Он представлял, как в этой огненной ловушке сейчас гибнут зайчата, выводки тетеревов, лис, беспомощные ежата. Как горят муравейники – целые города. Как задыхаются в дыму птицы в гнездах.
Бессмысленная, тупая жертва…
Один раз огненная «петля», подхваченная внезапным порывом ветра, рванула в сторону, отрезав троих мужиков. На секунду стало страшно. Но свои не подвели – обошли, встретили с другой стороны, сбили пламя. Работали, пока в опрыскивателях была вода, потом хватали ведра и бежали к речушке, уже мутной от пепла.
К полуночи, когда силы были на исходе, а огонь, кажется, тоже выдохся, упираясь в сыроватую низину и широкую, наконец-то выкопанную канаву, стало ясно – потушили. Не победили, а затравили, как зверя. Да и не победили они огонь — удержали. А лес-то уже осквернен. Он теперь стоял черный, дымящийся, мертвый. От него шел тяжелый, горький запах обугленной земли и беды.
Петр плелся домой последним, уставший до тошноты. Каждый мускул ныл, в глазах стояла песчаная резь. На языке горечь, а в ноздрях прилип едкий, сладковатый запах горелой хвои и земли. Одежда пропиталась дымом, лицо и руки были в саже и грязи. Он чувствовал не праведную усталость победителя, а горечь и опустошение. Осквернили его лес. Опять.
Дома в сенях горел свет. Мария, услышав шаги, выскочила его встречать. Петр увидел, как ее глаза расширились при виде его закопченного, изможденного вида.
– Я баню протопила, – тихо сказала она. – Всё готово. Сходи, помойся.
Он только мотнул головой, с трудом снимая сапоги.
– Позже. Сейчас мне бы поесть. И посидеть.
Ему не хотелось движений, не хотелось даже мыться. Хотелось заглушить эту внутреннюю дрожь отчаяния и усталости. Он прошел на кухню, тяжело опустился на табурет. Мария, не задавая вопросов, тут же поставила перед ним миску дымящегося борща и кусок хлеба. Еда была той же, что и всегда – простой, наваристой, но сегодня он ел ее почти не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить дыру внутри.
– Иди первая мойся, – хрипло сказал он, когда она замерла у печи. – Я потом.
Она кивнула и, взяв свое чистое белье, вышла. Петр сидел, уставившись в потухшую печь, и в голове снова прокручивал моменты сегодняшнего ада. «Искры, – думал он. – Одной искры хватило от чьего-то костра, от окурка. И пошла гулять смерть».
Через некоторое время, когда ужин в животе немного улегся, а внутренняя дрожь поутихла, он вышел во двор подышать ночным воздухом. Ночь была прохладной, звездной, и после дымного ада она казалась невероятно чистой и спокойной. Он сделал несколько шагов, и тут его взгляд упал на баню. В маленькое, запотевшее банное окошко. Из окошка лился теплый, желтый свет маленькой лампочки.
Он не хотел подсматривать. Это было против его правил. Но ноги будто приросли к земле.
В прямоугольнике света он увидел обнаженную Марию. Она стояла спиной к окошку, подняв руки, поливая себя водой из ковшика. И в этом движении, в линии ее спины, в мягком изгибе плеч, в округлости бедер, внезапно открылась вся ее женственность. Не яркая, не вызывающая, как у Зины, а какая-то… настоящая. Мягкая полнота ее тела, которую он раньше считал «рыхлой», в свете лампы и парах бани обрела плавность, нежность линий. Кожа на плечах и спине, обычно скрытая под серыми одеждами, казалась ослепительно белой, почти фарфоровой, и на ней, россыпь золотых веснушек. Мокрые, бесцветные волосы, собранные на макушке, открывали неожиданно изящную, уязвимую линию шеи.
У него перехватило дыхание. Все усталость, вся горечь пожара мгновенно испарились, смытая этой волной немого изумления. И это была не похоть. Похоть – это про Зину, про грубое, быстрое желание. То, что он почувствовал сейчас, заставившее его сердце сделать один тяжелый, неправильный удар, а затем замерло. Этим чувством была нежность. Острая, почти болезненная. И ощущение чего-то бесконечно настоящего, простого и чистого, как эта вода, как этот пар, как ее тело, лишенное теперь всех уродующих страхов и серых тряпок.
Он увидел не «некрасивую Машку». Он увидел женщину. Свою женщину. Ту, что топила ему баню, варила щи, молча сажала картошку и, наверное, сейчас так же молча и старательно отмывала с себя всю усталость, которую принес сегодняшний день.
Ему стало дико стыдно. Он отступил от окна так резко, что споткнулся о кадку. Звук был негромкий, но внутри бани движение замерло. Петр, сгорая от смущения, быстро, почти бегом, вернулся в темноту сеней. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному косяку двери, и слушал бешеный стук своего сердца. В ушах гудело, но уже не от гула трактора или треска пожара. Гудела эта новая, непонятная нежность, в которой теперь навсегда жил образ белой спины в золотистом свете лампы.
Весь его прежний, простой и ясный мир перевернулся. Он чувствовал не ярость и не усталость, а глубочайшее, всепоглощающее смятение. И в глубине этого смятения, под золой сегодняшнего кошмара, тлела одна маленькая, теплая, живая искра.
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги целиком смотрите здесь