Часть 10. Глава 80
Холод был не просто физическим ощущением; он был живым, колючим хищником, вцепившимся в Руслана и высасывающим из него последние крохи тепла, последние остатки человечности. Он ощущался беспощадным скульптором, лепившим тело беглеца из льда и боли. После ванны в канализационной жиже – той самой, что липла к коже, словно жидкая смола – тонкое, мокрое исподнее облепило тело, превратившись не в панцирь скорее, а в саван изо льда. Каждый шаг по грязной, усыпанной щебнем и осколками кирпича траншее отдавался в костях глухим гулом, вибрацией страха на грани отчаяния.
Дрожь была не от стужи, а от перенапряжения каждой, даже самой микроскопической нити в его мышцах, готовой лопнуть. Вонь, густая, горькая и едкая, казалось, не просто въелась в кожу и легкие. Она пропитала самую суть Пименова, стала химическим составом его страха, маркером побега, который мог оборваться в любую минуту. Руслан, задыхаясь, гнал себя вперед, прочь от проклятого места, от эха захлопывающихся стальных дверей и негромких голосов охранников.
Пока бежал, постоянно ждал окрика или выстрела. Но ничего не происходило. Пименов не знал, что в этот момент его потеряли сначала сотрудники «Конторы», а затем и подчинённые Ерофея Деко. Попросту перестали видеть: Призрак потерял из поля зрения, а Хакер больше не видел мерцающей точки на карте. Он сумел перехватить сигнал маячка, установленного спецами из контрразведки, но, как и они, теперь тот исчез.
Руслан выбрался из мерзлой утробы тоннеля на окраину заброшенной промзоны – царства теней и ржавых конструкций, где только ледяной ветер гулял меж разбитых окон. Воздух был чуть чище, но холод здесь, лишенный удушающей влаги коллектора, обнажил свою истинную, беспримесную суть. Он был острее, злее, целенаправленнее. Резал, как алмаз стекло, почти не встречая сопротивления. Карта – тот единственный клочок доверия, связующая нить с миром, который обещал принять его, – осталась в кармане сброшенной робы, утонувшей в черной зловонной луже.
Мысли о ней жгли сильнее мороза. Теперь Руслан был абсолютно один в ставшем чужом, безразличном городе. Он не мог даже сунуться на его улицы – в таком виде далеко не уйдёшь, какой-нибудь патруль ДПС обязательно сцапает. Да и куда идти? Домой, где его станут искать в первую очередь? Руслан мог бы двигаться дальше по плану, который предусматривал чёткое направление. Да вот беда: в желании убраться поскорее от СИЗО он не туда свернул. Надо было направо в траншее, а рванул налево. И куда теперь? Возвращаться обратно, рискуя нарваться на преследователей? А те уже наверняка идут по следам.
Нет, Пименов посчитал это глупостью. Он решил, что не стоит соваться в город, а держаться от него подальше. Осмотрелся и повернул туда, где в предрассветной, сизой дымке, словно миражи на горизонте пустыни, мерцали огни. Не яркие, как в центре, а приглушенные, бархатные, обетованные. Они манили теплом и тишиной, анонимностью высоких стен. Подальше от никогда не дремлющих улиц. В сторону спящих пригородов.
Путь был долгим, мучительным. Руслан не шел – он крался, прижимаясь к шершавым стенам гаражей, прячась в углублениях темных строений, растворяясь в тенях, отбрасываемых уличными фонарями. Он стал призраком, блуждающим по окраинам. Грязь на лице засохла маской, запах нечистот теперь не казался чем-то особенным. Пименов чувствовал, что невидим, поскольку на такое чудище, в какое теперь превратился, даже смотреть никто не захочет.
В глазах беглеца, запавших глубоко в орбиты, словно тлеющие угли в пепелище, горела лихорадочная решимость. Это была смесь алхимического состава: на дне – тягучее, черное отчаяние, сверху – легкая, бешеная пена ярости, а посередине – холодный, как лезвие, стержень воли. Бывший сотрудник прокуратуры решил не сдаваться. Он бросил вызов самой «Конторе», и это воспринималось неоднозначно: как попытка совершить безумный подвиг. Еще решил, что стоит отлежаться где-нибудь, а затем уже попробовать отыскать Ерофея.
Через час, когда небо на востоке начало светлеть полосой багровой и желтой акварели, Пименов вышел к коттеджному поселку. Высокие заборы из камня или профилированного темного дерева, кованые ворота с камерами-глазницами, идеальные, стриженые газоны, спящие под снегом. Отгороженный остров богатых и властных. Мир, который Руслан ненавидел лютой, слепой ненавистью обделенного, и в то же время жаждал его с такой силой, что аж сводило скулы. Здесь, за этими глухими стенами, было все, чего его лишили: тепло и еда, чистая одежда и комфорт, а главное – возможность затаиться на время.
Оставалось лишь найти себе достойное убежище. Пименов помнил из своей практики: многие богатеи предпочитают зимой оставаться в городе, поскольку на даче слишком скучно, а некоторые на зиму вообще улетают за границу и остаются там до весны.
Он выбрал дом. Не самый вычурный дворец, но солидный, уверенный в своем праве на существование в этом крутом месте, с глухим, высоченным забором и окнами, которые в предрассветном сумраке казались черными, бездонными, абсолютно безжизненными. В голове беглеца, очищенной адреналином от шелухи сомнений, созрел план. Простой, как удар топора, и отчаянный, как прыжок в пропасть. Хозяев нет. Дом явно пустует. Значит, его можно и нужно использовать в качестве убежища.
Перелезть через забор оказалось делом техники: мышцы, хотя и замёрзли основательно, сработали. Приземлившись на мягкий заснеженный газон, Руслан затаился на всякий случай. Вдруг здесь осталась охрана? А если еще и собаки… Обратно через такой забор сразу не перепрыгнешь – не успеешь.
Дом стоял перед ним белым, молчаливым исполином, замершим в самодостаточной тишине, полной презрения к внешнему миру. Поняв, что вокруг тихо, бывший арестант, крадучись, обошел его, проверяя, всё ли тихо и в поисках места проникновения. И отыскал. Задняя, садовая дверь, стеклянная, панорамная, в тонкой, изящной раме – символ безмятежного доверия к жизни, которую так легко разбить.
Руслан нашел у забора увесистый декоративный камень. Поднял его, почувствовав в руке тяжесть. Удар был резким, точным, без размаха. Стекло треснуло, и звук в этой кристальной утренней тишине прозвучал довольно громко. Пименов опять замер. Но никто не пришёл, сигнализация, на удивление, не сработала. Он ударил снова, и стекло осыпалось осколками. Просунул руку, ощутил ручку, повернул и толкнул дверь.
Затем осторожно ступая, чтобы не слишком громко хрустеть стеклом, проник внутрь, опять остановился. Внутри пахло не пылью, а чистотой. Было не холодно, а довольно тепло. «Значит, всё-таки здесь кто-то живёт?» – возникло предположение. Первое, что бросилось в глаза в сером свете зари, проникавшем следом за Русланом, – это былые чехлы. Они покрывали диваны, кресла, торшеры, даже огромную люстру в центре потолка. Дом был укутан в саван, законсервирован, как дорогая, но ненужная вещь. В огромной, высоченной комнате, где когда-то, должно быть, кипела иная, яркая жизнь, теперь царила мертвая, давящая тишина.
Руслан крадучись прошел через несколько комнат – столовую с длинным, зачехленным столом, кабинет, еще одну гостиную поменьше, спальни. Все они были одинаково законсервированные, застывшие. Беглец двигался бесшумно. Тело, несмотря на свинцовую усталость, было натянутой, готовой лопнуть струной. Он искал хоть малейший признак жизни, чтобы понять, есть тут всё-таки кто-нибудь или нет, и можно уже расслабиться.
И нашел.
В дальнем крыле, на первом этаже, в коридоре, утопающем в сером полумраке, одна из дверей была приоткрыта. Из узкой щели сочился лучик желтоватого, теплого света и плыл запах свежевыглаженного белья, легкого, едва уловимого парфюма с нотками бергамота и сандала и, самое главное, – тепла. Живого, сухого тепла от работающих батарей.
Руслан осторожно заглянул. Это оказалась спальня. Не законсервированный музейный зал, а место, где жизнь поставили на паузу. На прикроватной тумбочке горела лампа под абажуром из темного шелка, отбрасывая мягкий круг света. На стуле у туалетного столика висел халат – мужской, темно-синий, кашемировый.
Пименов вошел. Здесь явно кто-то жил, но, судя по царящей тишине, хозяин отсутствовал. Не в силах больше ходить, беглец поспешно сорвал с себя вонючее, ледяное исподнее. Оно упало на идеальный паркетный пол отвратительной, склизкой кучей, оставив мокрое пятно. Быстрыми, жадными движениями Руслан распахнул шкаф. Полки оказались аккуратно заполнены вещами. Его руки, огрубевшие и покрытые царапинами, вытащили чистые, невероятно мягкие спортивные брюки из тонкого французского футера, футболку, носки, «боксёры» и простую серую толстовку без логотипов – явно мужские, дорогие.
Следующим пунктом, манившим, как мираж, стала ванная. Руслан толкнул дверь и замер. Пространство, облицованное молочным мрамором с жилками серого, было больше его камеры в СИЗО. Центром оказалась глубокая, белоснежная чаша джакузи, похожая на гигантскую раковину. Руслан не стал раздумывать. Он повернул матовые хромированные рычаги, и с тихим шипением, а затем мощным потоком хлынула горячая вода. Дождался, пока ванна наполнится до краев парящим, почти невыносимо обжигающим озером, и погрузился в него с головой.
Это было не просто мытье, а воскрешение плоти и духа. Горячая вода смывала не только застывшую грязь и въевшийся смрад. Она растворяла страх, сковывавший душу лед, отчаяние последних часов, ощущение себя загнанной, затравленной тварью. Пименов, забыв обо всём, отмокал, закрыв глаза, чувствуя, как тепло проникает в закостеневшие, замерзшие мышцы, расслабляя их, как кровь быстрее бежит внутри.
Он был свободен. Настоящая, осязаемая свобода, которую добыл сам, пусть и не без помощи Деко. Пименов пробыл в ванной, пока вода не начала остывать, а кожа не сморщилась, как у новорожденного, пока последние следы побега не уплыли в сливное отверстие.
Выйдя, он обтерся огромным пушистым полотенцем, оделся в чистое. Ткань обняла его, чужая, но благословенно мягкая. Она пахла свежестью и дорогим кондиционером для белья. Стоило облачить, и вот уже голод, заглушенный адреналином, холодом и эйфорией очищения, заговорил во весь голос, скрутив спазмом пустой желудок. Руслан вышел в коридор, ведомый инстинктом, желая отыскать кухню.
Она оказалась светлым пространством с островом посередине из темного дерева и сверкающей никелированной техникой. Здесь не было чехлов, зато витало эхо недавней жизни: идеальный, но ожидающий порядок. Руслан открыл матовую дверцу огромного холодильника – внутри лежали продукты, а это значит, тут явно кто-то готовил, притом не столько для себя.
Пименов, желая успокоить нервы, взял первую попавшуюся бутылку красного вина, нашел в ящике штопор и с глухим хлопком выдернул пробку. Сделав большой, жадный глоток прямо из горлышка, ощутил, как терпкая, бархатистая волна разливается, согревая изнутри. Вино ударило в голову, мгновенно притупив остроту реальности, сгладив острые углы страха. Сделал еще глоток, чувствуя, как расслабляются плечи.
Потом, ведомый прагматизмом голодного человека, начал методично изучать содержимое холодильника. Но тут услышал звук. Тихий, едва слышный, но отчётливый в мертвой тишине дома. Лёгкие уверенные шаги. Они раздавались в прихожей. Не снаружи, а уже внутри. Пименов не слышал, как щелкнул замок и раскрылась входная дверь. Он был слишком поглощен своим триумфом, теплом вина в животе и мыслями о еде.
Адреналин вспыхнул в крови с новой, обжигающей силой. Руслан быстро огляделся, взгляд метнулся к кухонному столу, где в углу расположилась стойка с ножами. Беглец подошёл к ней, выхватил первый попавшийся клинок, и только направился к выходу, как дверь в кухню открылась. На пороге возникла молодая женщина. Ей было лет двадцать пять, не больше. Светлые, почти льняные волосы, собранные в хвост на затылке. Простое платье, поверх – легкий кардиган. В одной руке она держала пакет с продуктами, в другой – связку ключей.
Ее лицо, миловидное и открытое, стоило увидеть незнакомца с ножом в руке, исказилось тихим, нарастающим ужасом. Большие, светло-карие глаза, широко раскрывшись впились в Руслана. Время для обоих остановилось. В ее взгляде читался не просто испуг, а стремительное, головокружительное падение с уютной, понятной реальности в кошмар. А в его – холодная, готовая ко всему решимость зверя, загнанного в угол, но еще не сломленного.
Руслан действовал без мысли, на чистейшем рефлексе выживания, с той же дикой, отчаянной силой, что заставляла его пальцы выламывать ржавую решётку в той канализационной трубе. Он метнулся к женщине, толкнул ее к стене и приставил нож к груди, а другой рукой…