Часть 10. Глава 79
Спустя несколько часов, обходя палаты, я заглянул к нему. Он лежал, бледный, с дренажами, но глаза уже не метались в панике и были сосредоточены.
– Доктор… Смотрите, – Николай Петрович с усилием, сквозь боль от послеоперационной раны, старался шевелить пальцами правой ноги. Они дрогнули, пошевелились. Едва заметно, но это было движение. Настоящее. – Видите?
– Вижу, Николай Петрович, – кивнул я, и что-то тяжёлое отлегало от сердца. – Вижу. Так и должно быть. Медленно, но должно.
Чувствительность начала понемногу, миллиметр за миллиметром, возвращаться. Сначала – ощущение прикосновения к бёдрам, потом – к голеням. Риск полной параплегии, пожизненной инвалидной коляски, был огромен. Но мы успели вырвать у судьбы эти часы. Он их не проспал.
– Я думал… отлежусь, – сказал он тихо, глядя в потолок. – Люда ругалась, что «Скорую» надо вызывать, а я… Авось.
– Главное, что успели, – сказал я и подумал, уходя, что этот случай – из тех, где банальное «полежу, авось пройдёт» порой становится точкой невозврата в другую жизнь. Мы выиграли эти часы. Мужчина не потерял их окончательно. Но этот урок, эта грань, на которой он балансировал, останется с ним навсегда.
Я вернулся в кабинет и, пока возился с документами, задумался о личном. Алина. Видимо, нам ничего иного не остаётся, как расстаться. У нее любовь с моим сводным братом Леонидом. Или, возможно, простая физиология. Она говорит, что я последний год уделял ей слишком мало внимания, а она – молодая и красивая женщина, ей хотелось, чтобы мужчины смотрели в след и делали комплименты. Непосредственный начальник, Леонид, оказался среди них. Только пошёл дальше: не просто произносил красивые слова, а подкреплял их поступками: букеты цветов, подарки, внимание…
После всего, что было между ними, – страстные свидания у него на квартире в течение почти года, о которых я узнал случайно, – не могу ее простить. То есть хочу, да не получается. Злость, ревность, ненависть порой и презрение. Как справиться с этими чувствами? Помогает работа, но после смены снова эмоции и мысли накатывают с новой силой. «Нет. Хватит страдать, – приказываю себе. – Пора остановиться. Развод и прекращение общения с Алиной. Только с дочкой, и всё».
– Борис Денисович, – раздаётся звонок, и слышу голос администратора Дины Хворовой. – Подойдите, пожалуйста, в холл.
Спешу, и там третий за сегодня случай. О другом враге, естественном. Зимой вода становится опасной даже безо всякого льда. Холод превращает её в безжалостную, парализующую субстанцию с первой же секунды контакта.
Привезли мужчину, 34 года. История, как из хроники, лишённой злого умысла. Шёл вдоль набережной после корпоратива. Скользко, ноги заплетались.
– Он двигался, пошатывался немного, – рассказывала свидетельница, молодая девушка, которую тоже привезли в шоковом состоянии – она первая бросилась на помощь. – Поскользнулся на плитке, нелепо замахал руками, перевалился через этот низкий бордюр и… плюхнулся в чёрную воду.
Глубина – чуть выше пояса. Но в декабре этого достаточно. Прохожие, чьи показания потом записывала полиция, рассказывали леденящую душу сцену. Мужчина не тонул – боролся с водой, которая вдруг стала густой, как смола. Промокшая зимняя одежда: куртка, свитер, джинсы и все, что под ними, впитали воду и потянули вниз с силой десятка гирь.
– Он сначала кричал, – рассказывала девушка, пока медсестра Берёзка делала ей по поему указанию укол успокоительного. – Потом перестал. Только хрипел. Пытался руками ухватиться за бетон набережной, а те были синие. Ну, или чёрные почти, – темно же.
Я представил, как ладони, пытавшиеся ухватиться за гладкий бетон, сводила судорога от холода. А дыхание…
– Когда его вытащили, он дышал, как рыба на берегу, – сказала свидетельница, и её голос сорвался. – Часто-часто, с хрипом, и каждый вдох будто ему горло обжигал. А потом… начал кашлять этой розовой слизью.
Я слушал и думал о том, что декабрьская вода с температурой +2°C не оставляет времени на раздумья. Холодовой шок сковывает за секунды: резкий вдох, спазм сосудов, паническая гипервентиляция. Тело перестаёт подчиняться, диафрагма сжимается спазмом, и человек может захлебнуться, стоя даже по грудь в воде. Привезённого вытащили через семь минут. Семь вечностей.
Когда это случилось, пострадавший уже был синюшным и надсадно кашлял. Отёк лёгких наступал по минутам – не кардиогенный, а тот, коварный, токсический, когда альвеолы наполняются не жидкостью из сосудов, а той грязью, что он вдохнул, учитывая, какая речка «чистая». «Скорая» работала быстро, но по дороге, как позже доложил фельдшер, состояние катилось под откос: хрипы на всю кабину, поверхностное дыхание, сатурация упала до 88% и продолжала снижаться.
–Дыши, дыши! – кричал ему медик, вводя стимулятор бронхов. – Не сдавайся!
Когда мужчину привезли в моё отделение, он лежал бледный, как полотно, мелко дрожа всем телом. Этот озноб шёл изнутри, и трясло пострадавшего не столько от холода, сколько от центрального нарушения терморегуляции и дикого стресса. Пока опрашиваем, оказался дезориентирован. Не вспомнил своего имени и не мог понять, где находится.
– Как вас зовут? – спросил я.
В ответ – только сиплое дыхание и кашель. Каждый вдох давался со свистом и клокотанием внутри, как будто в его груди переливали густой кисель. Я приложил стетоскоп. Картина была удручающей: влажные, разнокалиберные хрипы по всем полям, особенно в нижних отделах.
– Алексей, 34 года, – прочитала медсестра Берёзка со справки, привезённой «Скорой». – Сатурация 90 на кислороде. Температура 35,2 градуса.
– Работаем по протоколу утопления, – сказал я, обращаясь к команде. – Увлажнённый кислород под давлением, через маску, готовим к переводу на ИВЛ, если сатурация опустится ниже 85%. Ставим два периферических катетера, максимальный поток тёплых инфузий – физиологический раствор, подогретый. Грелку на пах, на грудную клетку. Контролируем диурез каждый час. И срочно рентген грудной клетки – смотрим, что там и как.
Это был стандартный, выверенный годами алгоритм. Механические действия заглушали внутреннюю тревогу. Воду из лёгких мы уже не откачивали – она была не в плевральной полости, а внутри альвеол, откуда не достать ни иглой, ни дренажом. Её могло победить только собственное тело Алексея, если успеем поддержать его в самые критические минуты.
И здесь время текло по-особенному – не секундными спазмами, как с мотоциклистом, и не часовой гонкой, как с нейропациентом. Это были тягучие, напряжённые минуты выжидания. Мы стояли вокруг его койки, глядя на мониторы, слушая его хрипы.
– Давление 100 на 70, пульс 130… Сатурация 91… держится, – монотонно докладывала Светлана.
– Будет ли нарастать отёк? – тихо спросила Ольга Николаевна, которая не отходила от пациента. – Борис, смотри, цианоз немного уменьшился.
– Сказать сложно, – ответил я. – Первые три-четыре часа – самые опасные. Может развиться и отёк, и сердечная недостаточность от перегрузки, и молниеносная пневмония от всей той дряни, которой он наглотался.
Мы могли только наблюдать, поддерживать и ждать. Врач в такие минуты чувствует себя не всесильным целителем, а скорее сапёром, который пытается разминировать бомбу с неизвестным таймером.
Рентген подтвердил наши опасения: двусторонние инфильтративные тени, больше справа – картина аспирационной пневмонии и начинающегося отёка. Но масштаб был, слава богу, не катастрофическим. И – снова удача. Непостижимая, нелогичная, но такая желанная. Постепенно, очень медленно, хрипы стали стихать, теряя свою влажную, пузырящуюся окраску. Дыхание углубилось, стало реже. Синева вокруг губ, та самая цианотичная кайма, отступила, уступив место болезненной, восковой бледности, а затем, через час, и слабому румянцу. Озноб прекратился, сменившись профузным потом – тело сдавало свою оборонительную позицию, но это была хорошая капитуляция, признак того, что терморегуляция возвращается под контроль гипоталамуса.
– Сатурация 95, – объявила Берёзка, и в её голосе прозвучало облегчение. – Давление 110 на 75.
Гипоксию удалось купировать в зачатке, отёк лёгких не развернулся в полную силу. Это редкий счастливый случай, когда ледяная вода декабря отпустила свою жертву относительно быстро, не успев до конца запустить все патологические механизмы. Чаще такие пациенты лежат в реанимации неделями, борясь с двусторонней пневмонией, сепсисом от водной микрофлоры и необратимыми изменениями в лёгких, которые потом будут напоминать о себе годами.
Позже, уже под утро, в отделение зашёл его друг, такой же взъерошенный и перепуганный. Он разыскивал утопленника.
– Лёха тут? – спросил, озираясь. – С ним всё… Он живой?
– Живой, – ответил я. – Стабилизировали. Как это вышло?
Друг опустился на пластиковый стул, провёл руками по лицу.
– Да олух… Мы с корпоратива. Он очень спешил, у него маленькая дочка, жена дома ждала. Вот и говорит: «Я тут через набережную срежу, быстрее будет». А там плитка, знаете, эта полированная… Он поскользнулся. Я даже крикнуть не успел, как Лёха бултыхнулся в воду и стал тонуть.
Абсурдная, до слёз обыденная причина. Не героический поступок, не трагедия, а просто спешка. Желание срезать путь по самой короткой, но самой скользкой дорожке у самой кромки чёрной, декабрьской воды. Зимний Питер не выглядит убийцей – он мокр, заснежен, порой подёрнут красивым блестящим инеем, будто припудрен сахарной пудрой. Ах, какая красота… Пока не оказываешься в его мокрых, тёмных, леденящих до костей объятиях, которые сжимаются тисками за секунду.
Я вернулся в кабинет. Три пациента. Три разных скорости катастрофы. Секунды – где цена – часть тела, но выигрыш – полноценная жизнь. Часы – где цена функция, а выигрыш – возможность снова ходить. Минуты – где цена – лёгкие, а выигрыш – простое, ничем не заменимое дыхание.
Ампутация. Риск паралича. Ледяной шок. Общее у них – та самая точка невозврата. Невидимая грань, которую можно пересечь по незнанию, по глупости, по простому стечению обстоятельств. После неё возврата к «прежней жизни» уже не будет. Только к новой, пересобранной, часто – ущербной. Наша работа, вся эта безумная, шумная, вечно недовольная и вечно уставшая машина «Скорой», отделения неотложной помаши, смотровых и операционных – это попытка ловить людей за миг до этой черты. Выдёргивать их за шиворот в последний момент, когда пальцы уже разжимаются.
Иногда – ценой части их самих, как с тем парнем на мотоцикле. Иногда – ценой титанического, незаметного со стороны труда десятков людей: фельдшеров, санитаров, лаборантов, рентгенологов, нейрохирургов. Иногда – по счастливой случайности, похожей на чудо, когда все факторы, все звёзды и все компенсаторные силы организма вдруг складываются в нужную комбинацию.
Когда смена, наконец, закончилась, и в отделении наступила редкая, звенящая тишина, я вышел во внутренний дворик клиники имени Земского. Морозный, колкий воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Я сделал глубокий, полный, свободный вдох, и подумал о том, как это – дышать, не думая. Не слушать каждый вдох на предмет хрипов. Не считать частоту пульса. Просто дышать. Каково это – идти, не замечая шага, не чувствуя каждый мускул. Как это – иметь две ноги. Не ценить их, не беречь, а просто иметь, как данность.
Простые, данные от рождения вещи. Хрупкие до невозможности. Мы носим их в себе, как драгоценный, но совершенно неохраняемый сосуд. И как многое в нашей жизни зависит от тончайшего баланса, от вовремя наложенного жгута, вовремя прочитанного снимка, вовремя поданной руки прохожего и вовремя сделанного – пусть самого тяжёлого, самого несправедливого в своей жестокости – выбора в пользу жизни, какой бы она потом ни была.
Я постоял, вдыхая холод. Где-то в реанимации спал человек без ноги. В нейрохирургии учился заново шевелить пальцами тот, кто думал, что у него «продуло спину». И в терапевтическом отделении отходил ото сна тот, кто едва не захлебнулся, оказавшись в ледяной воде. А я стоял здесь, на морозе, целый и невредимый. И этот контраст был самым тяжелым грузом из всех. Грузом, который мы все, в белых халатах, несём молча, выходя из дверей больницы в обычный, такой хрупкий мир.