Несколько дней Маша жила в странном подвешенном состоянии. Она ходила в школу в новом мире, где все говорили о «квантовых скачках» и «биооптимизации», но её мысли были там, в комнате Аркадия Семёновича, среди запаха старых книг и тихого тиканья часов. Она дважды приходила к нему после уроков, и они изучали игру, осторожно, как сапёры мину. Они пытались вызвать реакцию на мелкие, бытовые желания: чтобы у соседки Аркадия Семёновича, вечно ворчащей старушки, нашлась потерянная брошка; чтобы в школьной столовой в меню появились настоящие, а не синтезированные, котлеты. Иногда игра отзывалась едва заметной вибрацией, и желаемое — брошка, странным образом, оказывалась в суповой кастрюле; котлеты — появлялись на один день, вызвав удивление у поваров. Но чаще — нет. Казалось, у артефакта были свои, непонятные им правила.
Но эти маленькие «победы» не радовали. Каждая из них оставляла после себя неприятный осадок. Брошка нашлась, но соседка теперь подозревала, что её кто-то хотел украсть, и стала замкнутой и подозрительной. Котлеты исчезли на следующий день, а повара получили выговор за «несанкционированное изменение рецептуры». Магия, даже самая маленькая, бумерангом возвращалась непредсказуемыми последствиями.
И главное — мир вокруг всё сильнее давил. На экскурсии в Музей Технологий (от которой Маше уже не удалось отвертеться) она увидела не триумф разума, а его тюрьму. Главным экспонатом был «Купол Перманентного Мира» — глобальная система климат-контроля и очистки атмосферы, которая и делала небо вечно серым. «Для вашей безопасности и эффективности», — говорил гид. В зале «История Освобождения» висели портреты учёных, «избавивших человечество от зависимости от капризов природы». Рядом — сухие отчёты об исчезновении половины видов птиц и насекомых, о превращении бывших сельхозугодий в заводы по производству синтетической пищи. Это называлось «разумный компромисс».
На обратном пути, в летающем автобусе, Маша смотрела в иллюминатор. Внизу проплывали кварталы идеальных, геометрически правильных зданий. Ни деревца, ни кустика. Только пластиковые имитации зелени у входов. В её старом мире дворы были неухоженными, зато в них росла настоящая трава, по которой бегали настоящие кошки.
— Я не могу так, — сказала она вечером Аркадию Семёновичу. Они пили чай с тем самым вареньем, которое пахло летом. — Здесь всё правильно. И всё не так. Здесь нет... жизни. Той, которая сама по себе. Шумной, неудобной, настоящей.
— Я знаю, — тихо отозвался старик. — Но прежде чем рваться назад, нужно понять, что ты теряешь *здесь и сейчас*. И не только плохое. Войны нет. Глобальных эпидемий нет. Голода нет. Люди живут долго. Это ведь тоже важно.
— Но они не живут! — вырвалось у Маши. — Они функционируют! Посмотри на Алису! Она за два часа здесь у вас стала другим человеком. Потому что здесь ей *разрешили* быть человеком. А там, — она махнула рукой в сторону окна, — ей это не разрешено. Её мир заставил её забыть, как смеяться. Разве это жизнь?
Аркадий Семёнович молча кивнул. Спорить было не о чем.
— Тогда, возможно, нужно не стирать этот мир, а... попробовать его починить? Сделать его более человечным? — осторожно предположил он. — У тебя есть инструмент. Мы уже поняли, что точечные изменения возможны.
— И мы уже поняли, что они могут бумерангом ударить по другим, — возразила Маша. Она достала игру. — Помните старую сказку про золотую рыбку? Старуха захотела новое корыто, потом избу, потом стать царицей... и осталась у разбитого корыта. Я боюсь, что если мы начнём «чинить» этот мир, то в итоге разобьём и его, и свой. И окажемся у какого-нибудь третьего, ещё более сломанного «корыта».
Она закрыла глаза, сжимая в руках тёплый пластик. Она думала о своём мире. О папе, который возился с дрелью и вечно что-то чинил, ругаясь, но счастливый. О маме, которая пела на кухне, когда готовила. О первом, липком от тополиного пуха, летнем дожде. О ссадинах на коленках и запахе жареных пирожков из соседской квартиры. Это был не идеальный мир. Он был живой. Со всеми его проблемами, глупостями и болью.
И тут игра в её руках снова дрогнула. На этот раз сильно. Маша открыла глаза. Экран был чёрным, но по его краю побежала тонкая золотая нить света. Она пульсировала в такт её собственному сердцебиению.
— Что это? — прошептал Аркадий Семёнович.
— Не знаю. Она... отзывается. Но не на желание. На... на сожаление. На тоску.
Она положила игру на стол. Золотая нить начала растекаться, формируя контуры. Сначала это была просто светящаяся дымка, но постепенно в ней проступили очертания... фотографий. Старых, выцветших. Вот её двор. Вот она, маленькая, на качелях, которые папа прибил криво. Вот мама смеётся, обняв её. Картинки были призрачные, дрожащие, будто вот-вот растворятся. Игра показывала ей не карту, а её собственные, самые ценные воспоминания. Тот мир, который она потеряла.
— Это твоя точка отсчёта, — ахнул Аркадий Семёнович. — Твой якорь. Она показывает тебе, за что ты держишься.
Машины слёзы капнули на стол. Она протянула палец, чтобы коснуться светящегося изображения мамы. В тот же миг изображение дрогнуло, и из него, как из зеркала, потянулась вторая нить — тёмная, с фиолетовыми прожилками. Она повела себя к краю экрана и начала разворачиваться в иную картину.
Теперь они увидели её же двор, но... пустой. Качели сняты, асфальт идеально ровный, без единой трещины. Окна в домах тёмные. Ни души. И над всем этим — то самое серое, дымное небо нового мира.
— Это... что? — испуганно выдохнула Маша. — Это наш двор... здесь?
— Похоже, что игра показывает последствия, — сказал Аркадий Семёнович, и в его голосе прозвучала тревога. — Не глобальные, а локальные. Твой двор. Место силы из твоих воспоминаний. В этом мире оно... мёртвое. Никто не играет во дворах. Детей водят в «оптимизированные развивающие пространства».
Золотая нить воспоминаний и тёмная нить реальности переплелись на экране, создавая мучительный контраст. И тут Маша поняла. Игра не просто давала ей выбор. Она показывала ей цену. Цену «прогресса». Красота и уют её мира были неразрывно связаны с его несовершенством, с его живой, порой неудобной, пульсацией. А порядок и эффективность нового мира достигались умерщвлением этой самой жизни, этой пульсации, в каждом отдельном дворе, в каждом маленьком, личном счастье.
Экран погас, оставив после себя лишь тёмный пластик и чувство ледяной пустоты в груди.
— Я не хочу здесь оставаться, — тихо, но очень чётко сказала Маша. — Даже если в моём мире будут войны и болезни. Там есть что защищать. Там есть ради чего жить. А здесь... здесь просто нечего терять. Кроме вас и Алисы. Но я не могу украсть у вас ваши воспоминания и вашу надежду.
Аркадий Семёнович долго смотрел на неё. В его глазах боролись боль и понимание.
— Значит, ты решила. Вернуть всё.
— Я хочу попробовать. Но я не хочу делать это вслепую. В прошлый раз я просто нажала кнопку. Теперь я должна понять — *как* нажать. Как вернуть всё максимально аккуратно. Чтобы не сломать ничего ещё.
— Риск огромен, — повторил старик. — Но... я помогу тебе. У меня есть теория. Игра отозвалась на твою тоску по конкретным, живым воспоминаниям. Не на абстрактное «хочу назад», а на образы. Попробуй снова. Возьми её, закрой глаза. Думай не о том, что ты ненавидишь в этом мире. Думай о том, что ты любила в своём. О самом простом. О самом важном. И... попроси её не стереть этот мир, а... вернуть тебя домой. Словно ты заблудилась. Возможно, это будет более мягкий сценарий.
Маша снова взяла игру. Ладони были влажными. Она закрыла глаза и начала вспоминать. Не пафосно. По-детски. Запах мандаринов на Новый год. Шершавый язык их кота Мурзика. Как пахнет земля после грозы. Как мама поправляет одеяло ночью. Первая звёздочка в сумеречном небе, которое было синим, а не серым. Она вкладывала в эти образы всю свою любовь, всю свою тоску.
Игра зажглась в её руках так ярко, что свет пробился сквозь веки. Маша открыла глаза.
На экране не было карты. Там была дверь. Нарисованная теми же пикселями, что и волк, но невероятно чёткая и узнаваемая. Дверь в подвал с вывеской «Волшебный Антиквариат». А под ней мигала надпись:
**КЛЮЧ — ТВОЯ ПАМЯТЬ.**
**ЦЕНА — ОТПУСТИТЬ ЧУЖОЕ.**
**ГОТОВА?**
Маша замерла. «Отпустить чужое». Что это? Этот мир? Аркадия Семёновича? Алису?
Она подняла глаза на старика. Он видел надпись. Его лицо было печальным, но спокойным.
— Это, наверное, значит меня, — сказал он просто. — И Алису. И всё, что ты здесь обрела. Чтобы вернуть своё, нужно отказаться от этого. Таков закон равновесия.
— Я не хочу вас отпускать! — у Маши снова подступили слёзы.
— Но это не твой мир, детка. И я в нём — гость из прошлого, призрак. Моё место — в воспоминаниях. В твоих воспоминаниях. А Алиса... она сильная. Возможно, твоё появление уже что-то изменило в ней. Дала ей ту самую «пружинку». Она найдёт свой путь. А ты должна найти свой.
Маша смотрела на мигающую надпись. «ГОТОВА?». Это был самый страшный вопрос в её жизни. Готова ли она заплатить за возвращение дома потерей единственных друзей в этой чужой реальности? Готова ли она взять на себя ответственность не только за изменение мира, но и за прощание?
Она медленно подняла палец. Он дрожал. Золотая нить на экране потянулась к кнопке «Старт», которая загорелась под надписью.
— Прощайте, Аркадий Семёнович, — прошептала она. — Спасибо за всё.
— Возвращайся домой, Маша. И будь счастлива. И... иногда вспоминай синее небо. За обоих нас.
Палец коснулся экрана.
Игра издала не писк, а чистый, высокий звук, похожий на звон хрустального колокольчика. Всё вокруг — комната, книги, печальное лицо старика — начало растворяться в золотом свете, исходящем из маленькой пластиковой коробочки. Маша чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног, но не в пропасть, а в поток тепла и света. Последнее, что она услышала перед тем, как сознание поплыло, был голос Аркадия Семёновича, уже далёкий, как эхо:
— Помни, настоящее волшебство — в сердце...
А потом наступила тишина. И темнота. Но не страшная. А тёплая, убаюкивающая, как родное одеяло
Если вам интересно продолжение, подпишитесь и поставьте ЛАЙК рассказу. Не забудьте поддержать канал ДОНАТОМ по ссылке ниже
Начало истории
Всем добра и крепкого здоровья