Вся деревня только и говорила, что о чудесном спасении Дарины. И какая она стала статная, и как похорошела, и какая мастерица. Родители души в ней не чаяли, наглядеться не могли. А Ярина... Она, казалось, начала терять себя, словно выцветающая на солнце ткань.
Месяц пролетел, словно один день, серый и туманный. Лето было в разгаре, но Ярина мёрзла. Холод поселился у неё внутри, и ни огонь печи, ни свет солнца не могли его прогнать. Она таяла, как восковая свечка, — медленно, незаметно, неотвратимо.
А Дарина стала словно жить за двоих. Вот она ярко, задорно смеётся, как обычно. И вдруг её смех становится тихим, застенчивым, как у Ярины. К собственным привычкам добавились и привычки, жесты и даже голос сестры.
Вскоре стало ещё хуже, ещё жутче. Когда Дарина за обедом поднимала ложку, рука Ярины дергалась, повторяя движение. Когда сестра поворачивала голову, шея Ярины сама собой клонилась в ту же сторону. Она превращалась в куклу, в тень, которая обязана повторять движения хозяина. Воля утекала по капле. Ей приходилось прикладывать чудовищные усилия, чтобы просто остаться сидеть, когда Дарина вставала.
— Что с тобой, дочка? — спросила мать, когда Ярина в очередной раз уронила хлеб, потому что пальцы разжались сами собой вслед за движением сестры. — Бледная ты, как полотно. И молчишь всё время. Может, к лекарке сходить?
— Не надо ей к лекарке, матушка, — ответила Дарина, ласково накрывая своей ладонью холодную руку Ярины. — Это она от счастья притихла. Правда, сестрица?
Ярина подняла глаза. В зрачках сестры она увидела своё отражение — крошечное, серое, едва различимое.
— Правда, — прошелестели губы Ярины против её воли.
А в голове застучало: скоро она исчезнет насовсем. Растает, станет бесплотным духом.
Собрав последние крохи сил, Ярина скользнула во двор, на солнышко, в лучах которого ей стало немного легче, сознание прояснилось, и она поняла, что если прямо сейчас она не сделает что-то, уже завтра станет слишком поздно. Но что она могла? Родители не послушают её, подруги посмеются, скажут, что это ревность в ней играет к собственной сестре — такой яркой, такой живой.
И тут вспомнила Ярина о бабке Агафье, что жила на хуторе за деревней. Ни разу она старуху-отшельницу, которой детей малых пугали, не видала, но знала, что тайком к ней сельчане, бывает, шастают, помощи в сомнительных делах ищут. Страшно стало при мысли о той, которую ведьмой кличут, да только к кому ещё обратиться, Ярина не знала. Можно было к травнице деревенской пойти, конечно. Она женщина умелая, но Ярина сомневалась, что в таком деле поможет.
***
Агафья сидела на крыльце, перебирая пучки каких-то трав, и, казалось, дремала. Но стоило Ярине подойти, как старуха открыла глаза — цепкие, ясные.
— Пришла-таки, — прокаркала она, не выказывая удивления. — Я уж думала, не успеешь. Совсем прозрачная стала.
— Откуда?.. — начала Ярина, без сил падая на колени и хватаясь за сухие, узловатые пальцы ведьмы.
— Откуда знаю? — усмехнулась старуха. — А я, девонька, всё знаю.
Она ухватила Ярину за подбородок и впилась взглядом в лицо девушки:
— Вижу, что пропадаешь. Тебя почти и нет уже здесь. Тень одна осталась. А тело твоё, жизнь твою, другая доедает.
— Сестра моя... Дарина...
— Не сестра это! — гаркнула старуха так, что с крыши ворона сорвалась. — Глупая девка! Сестра твоя на дне лежит, рыбам корм. А это — отражение, что плоть обрело. Пожалела ты её, позвала сильно, вот она через зеркальную гладь и просочилась.
Ярина всхлипнула, закрывая лицо руками.
— Что же мне делать? Чего ей надо?.. Она такая ласковая...
— Конечно, ласковая, — кивнула Агафья. — Ей сперва укрепиться надо. Чтобы стать настоящей, ей нужно тебя полностью выпить. Занять твоё место. Как только ты исчезнешь — она человеком станет, настоящей плотью обрастёт. И тогда уж никто не разберёт, где правда, а где ложь. А потом она и за других примется. Холод с ней пришёл, могильный.
— А можно её прогнать? — прошептала Ярина. — Хотя... Я не смогу, сил у меня нет с ней бороться.
Ведьма хмыкнула:
— Хоть особого дела до ваших бед мне и нету, но жаль мне тебя. Так и быть, дам я тебе сейчас кое-что и совет дам.
Старуха поднялась, ушла в избу и вскоре вернулась с маленьким мешочком.
— Силой её и не возьмешь, — заговорила она. — Хитростью надо. Отражение чего боится? Искажения. Отведи её туда, откуда она пришла. К омуту. Заставь в воду глянуть. Но не просто глянуть — а увидеть суть свою.
Она вложила мешочек в руку Ярины.
— Здесь соль заговорённая да земля с кладбища. Как только она в воду посмотрит, как увидит там себя — бросай это в омут. Разбей гладь. Нарушь зеркало. Как вода рябью пойдет, как муть поднимется — не удержится она здесь. Зеркало разобьёшь — отражение исчезнет.
— А если она не пойдёт? — с сомнением спросила Ярина. — Она хитрая.
— Пойдёт, — усмехнулась ведьма. — Она жадная до жизни. Скажи ей, что отдашь ей и свою долю. Что хочешь с сестрой соединиться. Она ведь этого хочет — стать живой вместо вас, едиинственной стать. Пообещай ей, что добровольно уйдёшь, но попрощаться хочешь у воды. Там её и поймаешь.
Ярина крепко сжала мешочек.
— Ступай, — подтолкнула её Агафья. — И торопись. Скоро уж тебе будет с ней не совладать. Сегодня же ночью всё решить надо. Или она в омут уйдёт, или ты в самом деле с сестрой соединишься, себя потеряешь навеки.