Ярина и Дарина были похожи, как две капли росы на одном листе поутру. Мать их, бывало, сама путала. Один рост, один цвет волос — словно спелая пшеница, одни глаза — голубые, как летнее небо в полдень. Но стоило им заговорить или даже просто глянуть, как разница становилась видна каждому.
Дарина была яркой, как огонь. Смеялась звонко, так, что птицы на ветках откликались, ходила по деревне павой, первой запевала в хороводе, парни искали её взгляда. Ярина же была тихой, как вода. Говорила мягко, редко повышая голос, улыбалась застенчиво. Всегда держалась на шаг позади сестры, словно тень, и это положение ее нисколько не тяготило. Она любила Дарину больше самой себя, видела в ней ту яркость и силу, которых, как ей казалось, была лишена сама.
День клонился к вечеру, солнце уже золотило верхушки сосен за околицей. Завтра — Иванова ночь, и сёстры сидели на крыльце, перебирая ворох душистых трав и полевых цветов.
— Ну что ты, Яринка, опять задумалась? — Дарина толкнула сестру локтем в бок и рассмеялась. — Смотри, у тебя ромашка из венка топорщится. Кто ж такую неряху замуж возьмет?
Ярина вздрогнула, возвращаясь из своих мыслей, и поправила стебель.
— Да мне и не к спеху, — тихо ответила она. — Пусть сперва тебя сосватают. Ты у нас красавица, тебе первой и замуж идти.
— И то верно, — Дарина самодовольно вскинула подбородок, любуясь своей работой — пышным венком из васильков и клевера. — Только никуда я без тебя не пойду. Найду себе мужа, а у него брат найдётся, или друг лучший. Так и будем жить рядышком, двор в двор. Мы ведь с тобой, сестрица, одна душа в двух телах. Разве можно душу пополам разорвать?
Ярина улыбнулась, но на сердце почему-то легло тёмное облачко тревоги.
— Не говори так, Даря. У каждого своя судьба.
— Судьба — она как лента, как заплетёшь, так и ляжет, — отмахнулась Дарина, вскакивая на ноги. — Хватит сидеть! Пойдём к реке, пока совсем не стемнело. Хочу на воду посмотреть, говорят, накануне праздника она особенная, все тайны открывает.
— К реке? — Ярина поежилась. — Поздно уже. Матушка заругает.
— Да мы быстро! Только до Чёрного яра и обратно. Ну же, трусиха!
Дарина схватила сестру за руку, ладонь у неё была горячая, нетерпеливая. Ярина, как всегда, не смогла отказать.
Лес встретил их прохладой и гудящей тишиной, которая бывает только перед закатом, когда дневные птицы уже умолкли, а ночные ещё не проснулись. Знакомая с детства тропинка вела к реке, но Дарина, едва они миновали опушку, свернула влево, в густой подлесок.
— Ты куда? — испуганно шепнула Ярина, придерживая подол сарафана, норовивший зацепиться за кусты. — К реке же прямо!
— Река быстрая, мутная, в ней ничего не разглядишь, — бросила через плечо Дарина, уверенно пробираясь сквозь заросли. — Мы пойдём к Зеркальному омуту.
Ярина содрогнулась, но остановиться не смела.
— Нельзя туда, Дарина! Ты же знаешь, что старики говорят. Гиблое место, там русалки косы чешут, там дна нет...
— Сказки для маленьких, — фыркнула сестра, не сбавляя шаг. — Зато вода там стоячая, гладкая, как стекло. Я хочу суженого увидеть. Говорят, если на закате в омут глянуть и имя своё назвать, вода лицо жениха покажет.
— Даря, пожалуйста, вернёмся...
Но Дарина уже вышла на небольшую поляну, окружённую старыми ивами. Ветви их свисали густыми космами до самой земли, закрывая место от посторонних глаз. А посередине, в кольце из мшистых камней, чернел омут.
Вода здесь и правда была странной. Она не отражала ни неба, ни деревьев, лежала тяжёлым, чёрным сгустком, словно жидкая смола. Здесь не летали комары, не квакали лягушки. Было так тихо, что Ярине показалось, будто она оглохла.
Дарина подошла к самому краю. Берег здесь был крутой, скользкий.
— Смотри, Яринка, — прошептала она, и голос её прозвучал неестественно громко в этой ватной тишине. — Какая гладь. Идеальная.
— Не подходи близко, — взмолилась Ярина, оставаясь у ив. Ей было страшно даже смотреть на эту воду. Казалось, что вода смотрит на неё в ответ.
Дарина опустилась на колени на самый край, нависая над чёрной бездной.
— Вижу... — пробормотала она, вглядываясь. — Себя вижу. Только красивее.
— Пойдём домой!
— Сейчас, сейчас... Там кто-то есть, за плечом... — Дарина наклонилась ниже, почти касаясь лицом чёрной глади воды.
В тот момент Ярине показалось, что вода дрогнула, вспучилась, словно живая, потянулась навстречу девушке.
— Даря! — крикнула Ярина, бросаясь вперёд.
Сестра обернулась, на лице застыло странное, завороженное выражение, совсем не похожее на её обычную весёлую улыбку. И соскользнула в воду.
Всплеска почти не было. Раздался лишь глухой, чавкающий звук, словно болото проглотило камень. Дарина ушла под воду мгновенно, не успев даже вскрикнуть. Чёрная гладь сомкнулась над ней, от центра прошла тяжёлая, маслянистая волна, и вода тут же успокоились.
Ярина упала на колени там, где только что была сестра. Она шарила руками в ледяной, обжигающей воде, кричала, звала, но омут безмолвствовал.
Три дня всю деревню трясло. Мужики с баграми прочёсывали омут, хотя старики и качали головами — мол, у Зеркального дна нет, он прямиком в Навь ведёт. Мать почернела от горя, отец ссутулился, сразу постарев на десяток лет. Ярина не жила — существовала. Она ходила, дышала, даже что-то ела, когда ей насильно вкладывали ложку в руку, но ничего не видела перед собой.
Перед глазами стояла только чёрная вода, смыкающаяся над златовласой головой сестры.
На четвёртый день поиски прекратили. Решили — унесло подземными ключами в большую реку, теперь уж не сыскать.
В доме воцарилась тишина, тяжёлая, липкая, как паутина. Зеркала, по обычаю, завесили плотной тканью, но Ярина чувствовала их присутствие. Ей казалось, что под тряпками стекло плачет.
На пятый день она осталась в горнице одна. Родители ушли на погост, готовить место для пустой могилы — чтобы было куда прийти поплакать. Ярина сидела на своей кровати, глядя на пустую постель сестры напротив. Подушка Дарины была взбита, одеяло аккуратно расправлено. На сундуке лежал тот самый венок из васильков, уже увядший, сухой и ломкий.
Ярина чувствовала себя так, словно ей отрубили половину тела, отрезали половину души. Так хотелось увидеть сестру ещё хоть разок...
Она встала, подошла к зеркалу, завешенному тёмной шалью. Рука сама потянулась к ткани. Нельзя, говорили, грех, беду накличешь. Но разве может быть беда страшнее той, что уже случилась?
Ярина сдёрнула шаль. Из мутноватого стекла на неё глянуло лицо — бледное, с запавшими глазами, с растрепавшейся косой. Лицо Дарины. И в то же время — её собственное. Ярина коснулась пальцами холодного стекла, и отражение повторило жест. Но почему-то девушке показалось, что та, в зеркале, смотрит на неё с укором. Словно спрашивает: «Почему ты здесь, в тепле, а я там, в холоде?»
Ярина поспешно набросила ткань обратно, чувствуя, как по телу пробежал озноб. В доме стало слишком тихо, даже сверчок за печкой замолчал.