Ночь выдалась грозовая. Небо, ещё днем ясное, к вечеру затянуло лиловыми тучами, и теперь за окнами бушевала непогода. Ветер выл в печной трубе, дождь хлестал по крыше, словно стараясь пробиться внутрь. Ярина лежала без сна, прислушиваясь к разгулявшейся стихии. Ей казалось, что в шуме дождя она слышит голос сестры.
«Яри-и-ина... Пусти...»
Она зажмурилась, накрылась одеялом с головой. Чудится. Матушка говорила, тоска шутки шутит, мерещится всякое.
Внезапно раздался стук. Не в дверь, нет — в ставни, прямо возле её кровати. Глухой, настойчивый.
Ярина села, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Кто бродит в такую ночь? Кому дома не сидится?
Стук повторился. И теперь сквозь шум дождя она отчетливо услышала:
— Сестрица... Открой. Холодно мне.
Ярина, не помня себя от ужаса и какой-то безумной надежды, вскочила с кровати, шлёпнув босыми ногами о пол, подбежала к окну, распахнула, рванула засов на ставнях. В лицо ударили холодные брызги.
Вспышка молнии разорвала темноту. Под окном, в одной мокрой рубахе, облепившей тело, стояла Дарина. Волосы её, обычно пышные, теперь висели мокрыми прядями, вода стекала с них ручьями. Но лицо... Лицо было спокойным. Ни страха, ни боли. Она улыбалась.
— Дарина? — выдохнула Ярина, не веря глазам. — Живая?..
— Живая, сестрица, живая, — голос Дарины звучал странно, глухо, словно из пустой бочки, но Ярина не обратила на это внимания. — Помоги влезть, сил нет совсем.
Ярина перегнулась через подоконник, схватила сестру за руки. Руки были ледяные, скользкие, словно речная галька, но хватка у Дарины оказалась железной. Она подтянулась легко, даже слишком легко для обессилевшей, и скользнула в комнату, оставляя на полу мокрые следы.
— Матушка! Батюшка! — закричала Ярина, обнимая ледяное тело сестры, прижимаясь к мокрой рубахе. — Дарина вернулась!
За дверью послышался топот. Родители влетели в горницу, и началось такое, что и словами не описать. Мать рыдала, целуя холодные руки дочери, отец, не стыдясь слёз, крестился на образа.
— Как же ты спаслась, доченька? Где пропадала? — причитала мать, кутая Дарину в сухие одежды.
А Дарина сидела на лавке, прямая, неподвижная, и только глаза поблескивали в свете лучины, как два отполированных камешка.
— Течением меня унесло, матушка, — объясняла она. — Долго несло, под корягами путало. Вынесло далеко, у рыбацкой заимки, что за Чёрным лесом. Там меня и подобрали, выхаживали. Память у меня отшибло, не знала, кто я и откуда. А сегодня как гроза ударила — так и вспомнила всё. И побежала домой, прямиком через лес, короткой дорогой.
— Короткой дорогой? Через Волчье урочище? — ахнул отец.
— Как видишь, не тронули меня волки, батюшка, — Дарина улыбнулась, и от этой улыбки у Ярины почему-то заныло под ложечкой. — Я ведь... везучая.
Мать суетилась, накрывая на стол, достала горшок с кашей из печи, налила горячего сбитня.
— Ешь, родная, ешь, отогревайся!
Дарина взяла ложку, поднесла ко рту, но тут же отдёрнула.
— Горячо, — поморщилась она. — Пусть остынет. Не могу я горячее. Горло жжёт.
Так и просидели они до рассвета. Родители не могли наглядеться на чудо, а Ярина... Ярина сидела рядом, держала сестру за ледяную руку, согревая её, и чувствовала, как холод от ладони Дарины ползет вверх, проникая в самую душу. Сестра вернулась. Но почему же тогда так страшно?
***
Жизнь в доме потекла вроде бы прежняя, да не совсем. Радость возвращения быстро сменилась каким-то смутным, тягостным чувством, которое поселилось в избе, как сырость в осенний день.
Дарина изменилась. Внешне она стала еще краше прежнего: кожа белая, будто фарфоровая, ни пятнышка, ни следа загара, коса толстая, тяжёлая. Работа в её руках не просто спорилась — горела. За что ни возьмётся — всё выходит лучше, чем у других. Вышивает — узоры словно живые, прядёт — нить тонкая да крепкая, как струна.
Только вот смеха её прежнего, заливистого, больше не было слышно. Улыбалась она часто, но улыбка эта была застывшей, словно приклеенной.
— Даря, — однажды вечером завела разговор Ярина, когда они остались в горнице одни.
Сестра повернула к ней голову, плавным, тягучим движением, словно двигалась не в воздухе, а в толще воды.
— Чего тебе?
— Помнишь, как мы в детстве с тобой куклу тряпичную в саду закопали? «Секретик» наш?
Дарина смотрела на неё, не моргая. В глубине глаз плескалась синяя темень.
— Куклу? — пожала она плечами. — Зачем вспоминать старое, сестрица? Что было — то сплыло. Теперь у нас новые секреты будут.
Она встала и подошла к зеркалу. Ткани на нём уже не было, конечно. Дарина провела рукой по своей щеке, вглядываясь в отражение, и Ярине на миг почудилось, что в зеркале видится не румяная красавица, а что-то раздутое, синее, с водорослями в волосах.
Ярина моргнула, и наваждение исчезло. Дарина стояла перед зеркалом, красивая, идеальная.
— Я теперь стала лучше, Ярина, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Я теперь всё могу. Мы с тобой всегда будем вместе. Ведь мы же хотели этого?
— Хотели, — прошептала Ярина, чувствуя, как леденеют кончики пальцев.
— Вот и славно. Скоро так и случится. Ты только ничего не бойся, я сама обо всём позабочусь.
Дарина обернулась. В сумраке комнаты её зрачки расширились так, что почти закрыли радужку, превратив глаза в два чёрных омута.
— Ложись спать, сестрица, — ласково сказала она.
В ту ночь Ярине снилось, что лежит она на дне реки, а сверху, сквозь толщу тёмной воды, на неё смотрит лицо Дарины и улыбается. Ярина пытается всплыть, вдохнуть воздуха, но чьи-то холодные руки крепко держат её за щиколотки, утягивая в ил.