Глава 1: Пряности и полутона
Все началось с шафрана. Точнее, с его отсутствия. Я стоял на кухне, мешая в сотейнике почти готовое ризотто, и лез в шкафчик за той самой маленькой стеклянной баночкой с оранжево-красными нитями. Ее там не оказалось.
— Люб? — крикнул я в сторону гостиной. — Ты не брала шафран?
С экрана телевизора доносились звуки ток-шоу. Люба отозвалась не сразу:
— Нет. Может, закончился?
— Не может. Я купил на прошлой неделе, с итальянского склада. Настоящий, на вес золота.
Я продолжил мешать. Без шафрана ризотто было просто рисовой кашей с грибами. Обидно. В готовке я находил покой последние три года, с тех пор как закрыли мое турагентство. Мир закрылся, а я открыл для себя мир специй. Люба сначала радовалась, потом стала относиться к моим кулинарным экспериментам снисходительно, как к хобби взрослого ребенка.
Я накрыл на стол: две тарелки, салфетки, свечи. Сегодня была наша годовщина – двенадцать лет. Не круглая, но я любил отмечать каждый год. Для меня это были вехи, свая, вбитая в зыбкую почву жизни, которая говорила: «Мы еще тут. Мы держимся».
Люба вошла на кухню, закинув телефон в картан халата. Она была красива, моя жена. В тридцать семь лет в ней появилась та усталая, чуть отстраненная грация, которая сводила меня с ума и пугала одновременно. Она казалась такой далекой иногда.
— Свечи? — брови ее поползли вверх с легкой усмешкой.
— А что? Романтика же, — я потянулся ее обнять, но она плавно развернулась к раковине, будто чтобы помыть руки.
— Конечно, романтика. Паш, мне завтра рано, к девяти утра отчет. Может, без вина?
Я вздохнул, но сдался. Не заставлять же. Мы сели, ели почти молча. Она рассеянно хвалила еду, тыкала вилкой в тарелку, вздрагивала от каждого виброна телефона в халате.
— С кем переписываешься-то? — попробовал я пошутить.
— С Марьяной, — ответила она слишком быстро. — У нее опять с мужем кризис, заливает меня сто пятнадцатью сообщениями в час.
Марьяна, ее подруга с работы. Я кивнул. Ложь была такой гладкой, привычной, что я ее даже не заметил. Предательство никогда не начинается с громкого аккорда. Оно подкрадывается на цыпочках, пахну чужим парфюмом, отсутствующим шафраном и тишиной за ужином. Оно начинается с того, что ты перестаешь задавать вопросы, потому что боишься ответов.
Глава 2: Геометрия лжи
Подозрения, как плесень, прорастают в темноте и сырости недомолвок. Я стал замечать геометрию.
Люба, которая всегда спала, свернувшись калачиком, теперь лежала на самом краю кровати, прямой и негнущейся, как доска. Расстояние между нашими телами можно было измерить в попугаях, сомах и попугаях сома. Она покупала новое белье. Неброское, дорогое. Но не для меня. Когда я как-то вечером провел рукой по шелковому ремешку на ее плече, она вздрогнула, как от ожога, и сказала, что ужасно устала.
Она задерживалась на работе. В ее телефоне, который теперь всегда лежал экраном вниз, появился новый пин-код. А однажды, целуя ее в шею, я уловил сладковатый, приторный запах мужского парфюма — не того, что я иногда использовал. Это был запах чужой территории.
Я решился. Не из благородного желания знать правду, а потому что незнание стало пыткой. Однажды, когда она пошла в душ, оставив телефон на тумбочке, я взял его в руки. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки грудной клетки. Я не знал кода. Набрал нашу старую дату свадьбы — ошибка. Ее день рождения — ошибка. В отчаянии я ввел свой день рождения.
Экран разблокировался.
Удар под дых. Она не изменила даже пароль. Как будто бросала вызов: «Проверь, если посмеешь».
Я не рылся в переписках. Я открыл приложение банка. И все увидел. Регулярные платежи в один и тот же ресторан, причем не наш, обычный. Элитный, на другом конце города. Платежи за цветы, причем не из дешевых онлайн-сервисов, а из салона, о котором я читал в глянцевых журналах. И самое главное — два билета в театр на прошлую субботу. На субботу, когда она сказала, что едет с Марьяной в спа-салон за город.
Я сидел, сжимая в руке этот черный прямоугольник, из которого сочилась моя новая реальность, и смотрел на пар из ванной комнаты. В голове был только один, идиотский, режущий вопрос: «На что они ели в этом ресторане, если у нее аллергия на устрицы?»
Глава 3: Тень в парке
Я превратился в частного детектива-дилетанта, от которого тошнило от его же собственных открытий. Я пошел ва-банк. В следующую пятницу, сказав, что поеду к старому другу на рыбалку, я с самого ума засел в машине напротив ее офиса.
В пять вечера она вышла. Не одна. С ним. Я увидел его и почувствовал, как мир сужается до точки. Он был… обычным. Не красавец, не мачо. Немного моложе нас, хорошо одет, уверенные движения. Он положил руку ей на пояс, небрежно, как на свою законную собственность. А она… она рассмеялась, запрокинув голову. Так она не смеялась дома уже годами.
Я следовал за их машиной на почтительной дистанции, руки слиплись от пота с рулем. Они приехали в тот самый парк на окраине города, где мы с Любой когда-то гуляли с нашей первой собакой. Ирония была горше полыни.
Они шли по аллее, и я, как жалкий шпион, крался за ними в двадцати метрах, прячась за деревьями. Они сели на скамейку. Он что-то говорил, она смотрела на него снизу вверх, с тем выражением обожания, которое я считал навсегда утерянным для себя. Потом она наклонилась и положила голову ему на плечо.
Во мне что-то оборвалось. Не гнев, а какое-то леденящее, космическое спокойствие. Я вышел из-за дерева и пошел прямо к ним. Шаг за шагом по хрустящему гравию.
Они заметили меня метров за десять. Люба вскочила, будто ее ударило током. Ее лицо стало белее мрамора скамейки. Он, тот другой, слегка привстал, в его позе читалась настороженность и вопрос.
Я остановился перед ними. Тишина висела между нами, густая, как смог.
— Рыбалка, — наконец сказал я, глядя только на нее. — Клев был так себе. А у тебя как спа, Марьяна?
— Паша… — ее голос был шепотом, хриплым от ужаса. — Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю, Люба? Думаю, что моя жена уже три месяца мне изменяет. Думаю, что она тратит наши общие деньги на ужины с любовником, на которого у нее, видимо, аллергия проходит. Думаю, что она лжет мне каждый день, глядя в глаза. Я правильно думаю?
«Он» встал между нами. — Послушайте, давайте поговорим спокойно.
— Молчите, — бросил я ему, не отводя глаз от жены. — Это между мной и ею. Ты кто такой вообще?
— Я Сергей, — сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная нота… жалости? Это было невыносимо.
Люба выдохнула, и в ее взгляде что-то переломилось. Страх уступил место странной решимости.
— Он Сергей, Паша. Мой… наш психолог.
Мир, который и так уже трещал по швам, рухнул окончательно, но совсем не в ту сторону, куда я ожидал.
— Что?
— Мы ходим к нему на парные консультации. Уже три месяца.
Я рассмеялся. Это был сухой, истеричный звук.
— Прекрасная шутка. Платить психологу? И целовать его в ресторанах?
— Мы не целовались! — выкрикнула она. — И в ресторане мы были один раз, после сессии, чтобы обсудить… обсудить тебя. Паш, он просто… предложил поддержать меня. Я не знала, как тебе сказать. Ты был так подавлен после краха бизнеса, ты закрылся в своей кухне, в своих специях… Ты перестал меня видеть. Мне было так одиноко. А он… он слушал.
Сергей, психолог, кивнул, все так же с этой проклятой профессиональной эмпатией на лице.
— Павел, это правда. Мы с Любовью Александровной — мои клиенты. Сегодняшняя встреча… вышла за рамки профессиональной этики, я признаю. Но это была попытка поддержать клиента в кризисный момент. Мы гуляли и говорили о том, как она может начать честный разговор с вами.
Я смотрел то на одного, то на другого. Их истории сходились. Слишком хорошо сходились.
— А билеты в театр? Спа-салон?
— Мы были в театре с Марьяной, — тихо сказала Люба. — Я соврала, потому что боялась, что ты заподозришь что-то не то. А билеты… Я покупала их тебе. На завтра. Хотела сделать сюрприз, предложить сходить куда-то… как раньше.
Из ее сумочки действительно появилась пара театральных билетов. Да, на завтрашний вечер. На тот самый спектакль, о котором я вскользь упоминал месяц назад.
Стыд залил меня с головы до ног, жгучий и удушающий. Я, идиот, ревнивый параноик, устроил эту унизительную сцену. Я обвинил ее в измене, когда она пыталась… спасти нас?
— Прости, — выдавил я. — Я… я не знал.
— Ты никогда не спрашивал, Паш, — сказала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Ты просто перестал спрашивать.
Мы поехали домой в гробовом молчании. Я вел машину, чувствуя себя последним подонком. Она смотрела в окно. Дома я попытался обнять ее, но она отвернулась.
— Мне нужно время, Паша. Ты мне не доверял. Ты следил за мной.
Я остался один в гостиной, с чувством, что только что разрушил все, что еще можно было спасти. Предателем был я. Я предал наше доверие своей подозрительностью.
Глава 4: Горькое послевкусие
Неделя прошла в тягучем, неловком перемирии. Мы ходили вокруг друг друга, как два осторожных призрака. Театр мы, конечно, не посетили. Билеты порвались в тот вечер в парке.
Я пытался загладить вину. Готовил ее любимые блюда, предлагал съездить куда-нибудь. Она принимала это с тихой, усталой благодарностью, но стена между нами оставалась. Я клялся себе, что буду терпеливым, что заслужу ее доверие обратно.
Все изменилось в среду. Я зашел в ванную после нее. Воздух был влажным, зеркало запотевшим. На полочке лежала ее косметичка, из которой вывалился маленький флакончик капель для глаз — «Визин», чтобы убрать красноту. Люба никогда не пользовалась ими. У нее были идеальные сосуды.
И тут мой взгляд упал на корзину для грязного белья. Сверху лежала ее блузка. Та самая, шелковая, в которой она была в тот день в парке. Я машинально взял ее, чтобы отнести к стирке, и почувствовал запах. Стиральный порошок, ее шампунь… и едва уловимая, но въедливая нота того самого чужого парфюма. Сладковатого, приторного.
Ледяная волна прокатилась по мне. В парке они не были близко. Он не обнимал ее на скамейке, лишь касался спины. Откуда тогда этот стойкий запах на ткани? Он мог остаться только от очень близкого, длительного контакта. Объятия. Поцелуя.
Ложь. Это была все та же ложь, просто более изощренная, многослойная, как паутина. Игра на моем чувстве вины. «Психолог». Даже если это правда, что уже казалось фантастикой, между ними было что-то большее. Гораздо большее.
Я не стал ничего говорить. Ярость, которая вскипела во мне в парке, теперь остыла, превратившись в холодную, твердую решимость. Я должен узнать правду. Всю.
На следующий день, дождавшись, когда она уйдет на работу, я превратил наш дом в поле оперативных действий. Я искал не доказательства измены — они у меня уже были. Я искал доказательства лжи про психолога. В ее бумагах, в старых блокнотах. Ничего.
Тогда я сел за компьютер. Нашел сайт этого Сергея. Действительно, практикующий психолог, с внушительным дипломом. Цены за сеанс — космические. Как мы могли их потянуть? Я полез в общую кредитную карту, доступ к которой был у нас обоих. И нашел. Регулярные списания, раз в неделю, ровно на сумму его сеанса. Все сходилось.
В отчаянии я написал Марьяне. Сказал, что знаю про театр, поблагодарил ее за то, что поддержала Любу в трудную минуту. Ответ пришел почти мгновенно:
«Паш, не за что! Но она вообще-то говорила, что тебе это не сказать. Я рада, что вы помирились! Она так переживала из-за ваших ссор».
Сердце упало. Значит, в театр они все-таки не ходили. Значит, билеты были куплены специально для моего глаза, как алиби.
У меня оставался последний шанс. Самый отчаянный. Я набрал номер Сергея с неизвестного номера.
— Алло? — его голос был спокоен, профессиональен.
— Сергей, здравствуйте. Меня зовут Дмитрий. Я хотел бы записаться к вам на прием с женой. Мне порекомендовала вас Любовь Александровна, ваша клиентка.
Пауза. Затянувшаяся.
— Любовь Александровна? Простите, вы не ошиблись? Я не веду парных консультаций. И у меня в практике не было клиента с таким именем.
Мир замер. Все кусочки пазла, которые не сходились, наконец встали на свои места с тихим, зловещим щелчком.
— Извините, — механически сказал я. — Вероятно, я ошибся.
Я положил трубку. Сидел в тишине нашего дома, который перестал быть домом. Он был декорацией, бутафорией в спектакле, который моя жена играла месяцами. Со своим партнером. С любовником, который для прикрытия был обставлен как психолог. Она платила ему за сеансы, чтобы оправдать встречи, звонки, переписки. А когда я напал на след, они вдвоем придумали этот блестящий, коварный ход — сделать меня виноватым. Ударить по самому больному — по моей неуверенности, по моему чувству вины за то, что я «плохой муж», который закрылся в себе.
Это было не просто предательство. Это была жестокая, расчетливая игра. И они играли в нее на моей шкуре.
Глава 5: Финал без купюр
Она вернулась домой в семь. Я сидел на кухне, за тем самым столом, где все началось с отсутствия шафрана. Передо мной стояли два стакана. И бутылка хорошего виски, которую я припас на какую-нибудь «особую» occasion.
— Привет, — сказала она, снимая пальто. Ее взгляд скользнул по бутылке. — Празднуем что-то?
— Да, — ответил я. Мои руки не дрожали. Голос был ровным. — Празднуем окончание спектакля. Садись, Люба. Нам нужно досмотреть его до конца.
Она замерла. По ее лицу пробежала тень.
— О чем ты?
— О твоей игре. Об «арт-терапии» с Сергеем. Знаешь, я ему позвонил сегодня. Представился другим именем, сказал, что ты порекомендовала его как психолога.
Ее лицо стало каменным. Вся та усталая грация испарилась, осталась лишь холодная настороженность.
— И что?
— Он сказал, что не знает никакой Любови Александровны. И парных консультаций не ведет. Странно, да? Ты же платила ему деньги. Каждую неделю. За что, Люба? За индивидуальные занятия любовью?
Она молчала. Не отрицала. Не оправдывалась. Просто смотрела на меня взглядом, в котором не было ни капли раскаяния. Только усталость и… облегчение.
— Когда? — спросил я.
— Примерно год. Сначала это и правда была терапия. Мне было плохо. Ты исчез. А он… появился. Потом все перетекло в другое русло.
— И план с «пойманным психологом» в парке? Чей он? Твой или его?
— Общий, — тихо сказала она. — Ты стал слишком близко. Нужно было тебя отвадить, запутать. Заставить чувствовать себя виноватым.
Я налил виски в два стакана. Потянул свой. Жгучая жидкость обожгла горло.
— Зачем все это, Люб? Зачем врать, изворачиваться? Почему просто не уйти?
Она наконец села напротив, взяла свой стакан, но не пила.
— Боялась. Не знала, как начать. А потом… потом стало удобно. У меня была стабильность здесь, с тобой. И страсть, острые ощущения — там. Я думала, смогу так балансировать.
В ее словах не было даже попытки что-то смягчить. Голая, циничная правда, от которой заходилось в спазме все нутро.
— И билеты в театр? Специально купила, чтобы я их нашел?
— Да. Мы с Сергеем их купили онлайн утром того дня. Он предложил. Сказал, что это будет последний штрих, который тебя обезоружит.
Я рассмеялся. Мне действительно было смешно.
— Он гений. Настоящий психолог-таки. Жаль, не по своей специальности. Ладно. Что теперь?
Она выпила виски одним глотком, поморщилась.
— Теперь я ухожу. Уже собрала чемодан. Он ждет меня внизу в машине.
Я кивнул, как будто мы обсуждали расписание поездов. Где-то внутри рвалась и кричала какая-то часть меня, но до сознания доносился только ровный гул.
— И все? Двенадцать лет. Двенадцать лет — и «он ждет внизу в машине».
— Прости, Паша. — Она встала. Ее «прости» прозвучало так же фальшиво, как и все остальное. — Я не хотела тебе боли.
— Хотела, — поправил я ее. — Ты просто не думала обо мне вообще. Никогда.
Она не ответила. Прошла в спальню, выкатила оттуда чемодан на колесиках, который я, слепец, не заметил утром. Надела пальто.
— Ключи оставлю на тумбе.
И она ушла. Не хлопнула дверью. Закрыла ее тихо, аккуратно, как за собой в гостях. Я сидел и смотрел на ее нетронутый стакан, на второй стул. Потом встал, подошел к шкафчику со специями. Нашел ту самую баночку с шафраном. Она стояла за банкой с перцем, куда я никогда не заглядывал. Была почти полная.
Она не брала ее. Она просто переставила, зная мою привычку класть все на свои места. Это был маленький, едкий штрих, последняя капля яда. Чтобы сбить меня с толку. Чтобы посеять первые семена сомнения, которые позже дадут такой обильный урожай лжи.
Я открыл баночку, взял щепотку драгоценных рылец и бросил их в пустой стакан. Залил виски. Оранжевые нити закружились в золотистой жидкости, окрашивая ее в кроваво-желтый цвет. Я поднял стакан в тосте за опустевшую квартиру, за свою доверчивость, за ее гениальную, бесчеловечную ложь.
История предательства закончилась. Начиналась история одиночества. И первый его глоток был горьким, пахнущим шафраном и чужим парфюмом.