— Ты что, совсем уже?! — голос Максима ударил по кухне, как молот по наковальне. — Через час они будут здесь! Час, Нина! А у нас что? Пустые тарелки и твоё равнодушное лицо!
Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на заснеженный двор. В отражении стекла виднелись её черты — усталые, осунувшиеся, словно выцветшие от бесконечного ожидания чего-то. Чего именно, она уже и не помнила.
— Ну, ты меня слышишь вообще? — Максим сделал шаг ближе, его ботинок глухо стукнул по линолеуму. Он всегда так делал, когда злился — стучал. Каблуком, кулаком по столу, дверью. Звук — это его оружие, его способ заявить о себе.
— Слышу, — тихо ответила Нина, не оборачиваясь.
— И что же ты мне скажешь? — в его голосе уже звенела та нотка, которую она научилась различать за три года брака. Предупреждение. Последняя капля терпения перед взрывом.
Она медленно повернулась. Посмотрела на него — высокого, подтянутого, в дорогой рубашке, с идеально уложенными волосами. Красивый. Успешный. Чужой.
— А что ты хочешь услышать, Макс?
Его лицо исказилось.
— Объяснения! Я хочу услышать, почему моя жена не удосужилась приготовить ужин, когда я три дня назад предупредил о приезде родителей! Ты что, издеваешься?
Нина прислонилась к столешнице. В голове пульсировала тупая боль — она не спала нормально уже неделю. Может, больше. Всё смешалось в одно бесконечное бдение, когда ты лежишь в темноте и слушаешь, как муж возвращается домой в три, в четыре, в пять утра. Всегда с одной и той же отговоркой: работа, проект, клиенты.
— Я не издеваюсь, — произнесла она медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Я просто устала.
— Устала? — Максим захохотал, но в этом смехе не было веселья, только презрение. — От чего ты устала? От сидения дома? От того, что я обеспечиваю тебя, плачу за эту квартиру, за твою одежду, за всё?!
«За всё», — эхом отозвалось в её голове. За всё, кроме честности.
— Знаешь что... — начала она, но он оборвал её, взмахнув рукой.
— Не знаю и знать не хочу! Я хочу, чтобы через час, когда сюда войдут мои родители, на этом столе стояла еда! Нормальная, домашняя еда! Чтобы моя мать не думала, что я женился на пустом месте!
Пустое место. Она почти улыбнулась. Как точно он выразился, сам того не понимая.
— Твоя мать всё равно так думает, — сказала Нина тихо. — С первого дня, как ты привёл меня в их дом.
Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? гнев? — но он быстро взял себя в руки.
— Не смей говорить о моей матери!
— Почему? — она подняла голову, встретившись с ним взглядом. — Потому что правда неприятна? Или потому что ты сам знаешь, что она никогда меня не примет?
Максим дёрнул плечом, отвернулся, достал телефон из кармана. Пробежал пальцем по экрану — жест знакомый, автоматический. Сколько раз Нина видела, как он так делает. Проверяет сообщения. От кого? Она знала ответ. Давно знала.
— Слушай, у меня нет времени на твои истерики, — бросил он, не поднимая глаз от экрана. — Сделай что-нибудь. Закажи доставку, если не можешь приготовить. Хоть что-то.
— Максим, — окликнула его Нина, и в её голосе прозвучало что-то новое. Что-то, что заставило его всё-таки поднять на неё взгляд. — Я знаю.
Пауза. Долгая, тягучая, как мёд.
— Что именно ты знаешь? — спросил он наконец, и она заметила, как напряглись мышцы на его челюсти.
— Про Евгению.
Имя повисло между ними, тяжёлое и острое, как лезвие. Она произнесла его впервые вслух, хотя мысленно повторяла уже месяцы. Евгения. Коллега. Партнёр по проекту. А теперь — мать его ребёнка.
Максим не дрогнул. Только глаза стали жёстче, холоднее.
— О чём ты говоришь?
— О твоём сыне, — продолжила Нина, и ей было странно спокойно. Словно она наблюдала за собой со стороны, видела себя — худую женщину в домашних штанах и старой футболке, стоящую на кухне и разрушающую свой брак одним предложением. — Ему уже пять месяцев, верно?
Она видела, как он подбирает слова, как в его голове проносятся варианты ответов. Отрицание? Атака? Оправдание?
— Кто тебе сказал? — выбрал он атаку.
— Неважно.
— Нет, очень даже важно! — он шагнул к ней, и в его движении была угроза. — Кто лезет в мою личную жизнь? Кто распространяет сплетни?
— Твоя личная жизнь? — Нина усмехнулась. — Макс, ты женат. У тебя нет личной жизни отдельно от меня. Или я ошибаюсь?
— Ты не понимаешь...
— О, я как раз прекрасно всё понимаю! — её голос наконец сорвался, и она почувствовала, как внутри поднимается волна — долгая, накопленная за месяцы молчания. — Ты спал с ней, пока говорил мне, что работаешь допоздна! Ты зачал с ней ребёнка, пока я сидела дома и ждала, когда же мы наконец начнём строить семью! Ты...
— Заткнись! — рявкнул он, и его лицо исказилось от ярости. — Заткнись немедленно! Ты не имеешь права...
— Какого права, Максим? — она шагнула к нему, и между ними теперь было всего несколько сантиметров. — Права знать, что мой муж изменяет мне? Права злиться на то, что меня использовали? Что я — что, декорация? Удобная жена на публике?
Он молчал, тяжело дыша, и она видела, как бьётся жилка на его виске.
— И твоя мать знает, да? — добавила Нина тише. — Она всегда знала. Потому и смотрела на меня как на... временную замену.
Дверной звонок разорвал тишину резким, настойчивым звуком.
Они оба замерли.
— Это они, — выдохнул Максим, и в его глазах промелькнула паника. — Они приехали раньше.
Нина посмотрела на дверь, потом на мужа.
— Что ж, — сказала она медленно, — пойду открою. Надеюсь, твоей маме понравится пустой стол.
Максим схватил её за запястье, когда она двинулась к прихожей.
— Стой. Ты не посмеешь...
— Что? — Нина обернулась, и в её взгляде было что-то новое, незнакомое ему. — Испортить твой идеальный спектакль? Показать маме, что её сын не такой уж образцовый семьянин?
Звонок повторился, теперь более настойчиво.
— Нина, я прошу тебя, — его хватка ослабла, и голос стал почти умоляющим. — Давай поговорим об этом позже. Не сейчас. Пожалуйста.
Она высвободила руку и пошла открывать дверь. За спиной слышала, как Максим судорожно выдыхает, пытаясь взять себя в руки. Интересно, сколько раз он так делал? Сколько раз надевал маску приличного человека поверх своей настоящей сущности?
В дверях стояли Раиса Петровна и Виктор Семёнович. Свекровь — высокая, подтянутая женщина с холодной красотой и ещё более холодным взглядом. Свёкор — молчаливый, уставший мужчина, который давно научился не спорить с женой.
— Нина, — процедила Раиса Петровна вместо приветствия, окинув невестку оценивающим взглядом. — Ты выглядишь ужасно. Опять не спала?
— Здравствуйте, — Нина отступила, пропуская их в квартиру. — Проходите.
Максим уже стоял в прихожей, с натянутой улыбкой и распахнутыми объятиями.
— Мам, пап! Как я рад вас видеть!
Раиса Петровна позволила сыну обнять себя, но взгляд её уже скользил по квартире, подмечая каждую деталь. Нина знала этот взгляд — он всегда заканчивался списком недостатков и замечаний.
— Максимушка, — свекровь провела рукой по его щеке. — Ты похудел. Небось, опять питаешься неправильно?
— Да нет, мам, всё в порядке, — он помог ей снять пальто, и Нина заметила, как его руки слегка дрожат.
Виктор Семёнович молча кивнул невестке и прошёл в гостиную, тяжело опускаясь на диван. Он всегда был таким — присутствующим физически, но отсутствующим во всех смыслах.
— Ну что, накрыла стол? — Раиса Петровна уже направлялась на кухню, и Нина машинально пошла следом. Максим замешкался, бросив на жену предупреждающий взгляд.
Свекровь застыла на пороге кухни, окидывая взглядом пустую столешницу.
— Это... шутка? — её голос стал ещё более ледяным.
— Нет, — спокойно ответила Нина. — Просто я не стала готовить.
Повисла тишина. Максим влетел на кухню, его лицо горело.
— Мам, это недоразумение, сейчас всё исправим...
— Недоразумение? — Раиса Петровна медленно повернулась к сыну. — Максим, я предупреждала тебя, когда ты женился на ней. Говорила — присмотрись получше. Но нет, ты не послушал.
— Раиса Петровна, — Нина шагнула вперёд, и в её движении была решимость. — Может, вы наконец скажете прямо, что вам во мне не нравится?
Свекровь выпрямилась, её глаза сузились.
— Ты хочешь откровенности? Пожалуйста. Ты не подходишь моему сыну. Никогда не подходила. У тебя нет ни образования, ни положения, ни даже элементарных навыков ведения хозяйства, как выясняется.
— Мама! — попытался вмешаться Максим, но Раиса Петровна продолжила:
— Три года, Нина. Три года ты живёшь в этой квартире, которую оплачивает мой сын. Три года ты пользуешься всеми благами, которые он тебе предоставляет. И что взамен? Пустой стол и вечно недовольное лицо.
— Знаете, что интересно? — Нина присела на край стола, скрестив руки на груди. — Вы говорите о благах. О деньгах. О квартире. Но ни разу не упомянули о верности. О честности. О том, что ваш замечательный сын...
— Нина! — голос Максима прозвучал как выстрел. — Не надо.
— Почему? — она посмотрела на него. — Боишься, что мама узнает? Но она же и так всё знает, верно, Раиса Петровна?
Свекровь не дрогнула. Только её пальцы, сжимавшие ручку сумочки, чуть побелели.
— О чём ты говоришь?
— О Евгении. О ребёнке. О том, что пока я здесь изображала примерную жену, ваш сын строил другую семью.
Максим опустился на стул, закрыв лицо руками.
— Господи...
Раиса Петровна молчала несколько секунд, и Нина видела, как в её голове проносятся мысли, как она пытается найти выход из ситуации.
— И что ты хочешь этим сказать? — наконец произнесла свекровь, и в её голосе не было ни капли удивления. — Что мужчины иногда ошибаются? Что они слабы? Это не новость, Нина. Твоя задача — сохранить семью. Быть умнее. Закрыть глаза на...
— На измену? — Нина рассмеялась, и этот смех был горьким. — На то, что у моего мужа есть сын от другой женщины? Просто закрыть глаза и дальше готовить ужины?
— Да! — Раиса Петровна шагнула к ней, и теперь между ними было всего несколько сантиметров. — Именно так! Потому что иначе ты останешься ни с чем! Ты думаешь, кто-то другой захочет тебя? Без образования, без денег, без перспектив?
— Мам, хватит, — Максим поднял голову, и Нина с удивлением заметила, что его глаза блестят. — Это всё моя вина.
— Твоя вина в том, что ты выбрал не ту женщину, — отрезала Раиса Петровна. — Женился на слабой, истеричной...
— Хватит! — он встал, и в его движении была такая решительность, которую Нина не видела никогда. — Это не она слабая. Это я. Я изменил. Я солгал. Я разрушил всё, что у нас было.
Свекровь смотрела на сына так, словно он предал её лично.
— Ты сейчас встаёшь на её сторону? Против меня?
— Я встаю на сторону правды, — Максим провёл рукой по лицу. — Мама, я устал лгать. Устал притворяться. Да, у меня есть сын от Евгении. Да, я изменял Нине. И да, ты знала об этом с самого начала.
Раиса Петровна отшатнулась, словно её ударили.
— Как ты смеешь...
— Ты сама познакомила меня с Евгенией, — продолжил он тише. — Помнишь? Сказала, что она из хорошей семьи. Что она мне подходит больше, чем Нина. И когда всё началось, ты только кивала одобрительно.
Нина смотрела на эту сцену как зачарованная. Маски падали одна за другой, обнажая то, что всегда было под ними — ложь, манипуляции, холодный расчёт.
— Максим, ты не понимаешь, что говоришь, — Раиса Петровна попятилась к двери, и впервые Нина увидела в её глазах растерянность. — Я хотела лучшего для тебя. Евгения — она из нашего круга, она...
— Она родила мне ребёнка, пока я был женат на другой женщине, — оборвал её Максим. — И ты считаешь это лучшим?
Из гостиной донёсся скрипучий голос Виктора Семёновича:
— Раиса, пойдём. Нечего нам здесь делать.
Свекровь выпрямилась, натягивая на себя привычную маску холодной неприступности.
— Хорошо. Раз уж вы оба решили устроить здесь разборки, мы уйдём. Но помни, Максим — когда эта... девица тебя бросит, а она бросит, не приходи ко мне за утешением.
Она развернулась и вышла из кухни. Виктор Семёнович молча последовал за ней. Хлопнула входная дверь.
Нина и Максим остались одни на кухне, и тишина давила на уши сильнее любого крика.
— Значит, твоя мать сама всё подстроила, — произнесла Нина наконец, и в её голосе не было ни злости, ни боли. Только пустота. — Свела тебя с Евгенией. Одобряла вашу связь. Ждала, когда я сама уйду?
Максим опустился на стул, и впервые за три года она увидела его настоящего — не самоуверенного диктатора, не успешного бизнесмена, а растерянного мужчину, который запутался в собственной лжи.
— Я не знаю, что сказать, — он потёр лицо ладонями. — Всё правда. Мама действительно познакомила нас. Говорила, что Женя — правильный выбор. Что с ней у меня будет будущее. А ты... ты была ошибкой молодости, так она сказала.
— И ты согласился, — констатировала Нина.
— Я... я слабый, — его голос дрожал. — Всю жизнь делал то, что мама считала правильным. Поступил в институт, который она выбрала. Работаю на должности, которую она устроила. И даже когда я влюбился в тебя по-настоящему, она говорила, что это пройдёт.
— Влюбился? — Нина усмехнулась. — Какая красивая сказка, Макс. Только вот если ты меня любил, то как оказался в постели с Евгенией?
Он молчал, и это молчание было ответом.
Нина встала, прошла к окну. За стеклом кружились снежинки, оседая на подоконнике. Где-то внизу хлопнула дверь машины — наверное, его родители уехали.
— Знаешь, я должна была догадаться раньше, — сказала она тихо. — Все знаки были. Твои ночные задержки. Запах чужих духов на рубашках. То, как ты перестал смотреть мне в глаза. Но я не хотела верить. Думала, если буду идеальной женой, ты вспомнишь, зачем женился на мне.
— Нина...
— Только вот идеальной жены недостаточно, когда твоя мать уже выбрала тебе другую. Правда?
Максим поднялся, подошёл к ней. Попытался коснуться её плеча, но она отстранилась.
— Я могу всё исправить, — его голос звучал отчаянно. — Разорву с Евгенией. Скажу матери, чтобы не вмешивалась. Мы начнём сначала, я обещаю...
— У тебя сын, — Нина повернулась к нему. — Пятимесячный мальчик, который ни в чём не виноват. Ты собираешься бросить его?
— Я... я буду помогать финансово, но...
— Но семью ты построишь со мной? — она покачала головой. — Нет, Макс. Так не бывает. Ты не можешь разорваться между двумя женщинами и ребёнком. Это не жизнь. Это мучение для всех.
— Тогда что ты предлагаешь?
Нина глубоко вдохнула. Странное дело, но впервые за месяцы она чувствовала себя спокойной. Словно тяжёлый груз, который давил на грудь, наконец рассыпался.
— Развод, — просто сказала она. — Быстрый, без скандалов и дележа. Я уйду сама. Ничего не буду требовать.
— Но куда ты пойдёшь? У тебя ведь...
— Ничего нет? — она улыбнулась. — Знаешь, это правда. У меня нет денег, нет своего жилья, нет блестящего образования. Но зато у меня есть то, чего нет у тебя.
— Что?
— Свобода, — Нина прошла мимо него к выходу из кухни. — Я свободна от твоей лжи. От одобрения твоей матери. От необходимости притворяться счастливой в клетке, которую ты называешь браком.
Она остановилась в дверях, обернулась.
— Знаешь, о чём я сейчас думаю? Что пустой стол на кухне — это самое честное, что было в нашем доме за последние три года. Никаких притворств. Никаких масок. Просто пустота, которую мы оба слишком долго прятали за красивыми словами.
Максим стоял посреди кухни — высокий, красивый, сломленный. И Нина вдруг поняла, что больше не злится на него. Жалость — вот что она испытывала. Жалость к человеку, который так и не научился жить своей жизнью.
— Я соберу вещи завтра, — добавила она. — А сегодня мне нужно побыть одной.
Она взяла с вешалки куртку, намотала шарф на шею и вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, толкнула тяжёлую дверь подъезда.
На улице был мороз, снег скрипел под ногами. Нина шла, не зная куда, и впервые за долгое время чувствовала, что дышит полной грудью. Впереди была неизвестность, пугающая и манящая одновременно.
Но это была её неизвестность. Её выбор. Её жизнь.
И этого было достаточно.
Прошло восемь месяцев
Нина стояла у окна своей маленькой съёмной квартиры и смотрела на город. Студия на окраине, мебель с рук, вечно текущий кран — но это было её пространство. Без чужих правил и осуждающих взглядов.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ларисы, коллеги из бухгалтерии: "Не забудь про корпоратив в пятницу! Обязательно приходи".
Нина улыбнулась. Работа на производстве — не верх карьеры, но она сама нашла это место, сама прошла собеседование. Её приняли не потому, что кто-то замолвил слово, а потому что она оказалась нужна. Впервые в жизни нужна именно такой, какая есть.
Развод оформили тихо. Максим не сопротивлялся, даже помог с первым взносом за квартиру — то ли совесть мучила, то ли просто хотел быстрее закрыть эту главу. Она не спрашивала. Больше не хотела знать о его жизни.
Из соцсетей случайно узнала: он женился на Евгении через три месяца после развода. Раиса Петровна, видимо, добилась своего. Нина посмотрела на свадебные фотографии — красивые, постановочные, идеальные. И почувствовала только облегчение.
За окном стемнело. Нина включила свет, поставила чайник. Достала из холодильника продукты — решила приготовить что-нибудь вкусное. Для себя. Просто потому, что захотелось.
Накрывая стол, она вспомнила тот день, когда всё рухнуло. Пустую кухню. Крики. Раиса Петровну с её холодным презрением. И странное дело — теперь она была благодарна тому дню. Потому что именно тогда она перестала быть невидимой.
На столе появились тарелки с простой, но вкусно пахнущей едой. Нина села, налила себе чаю.
Стол больше не был пустым. Как и её жизнь.
Она подняла чашку, словно произнося тост — за себя. За свободу. За право совершать ошибки и начинать заново.
Впереди была неизвестность. Возможно, одиночество. Возможно, новые встречи и разочарования.
Но это была её дорога.
И она шла по ней с высоко поднятой головой — не чья-то жена, не чья-то невестка.
Просто Нина. Живая. Настоящая. Свободная.