Зина приехала в половине десятого — на своей древней «девятке», которая чихала и кашляла, но упорно ездила.
— Садись давай! — она посигналила так, что вздрогнул весь двор. — Чего копаешься?
Елена спустилась, чувствуя себя странно. Джинсы — старые, но ещё приличные. Блузка голубая — Катя дарила на прошлый день рождения, почти не надёванная. Волосы распущены — обычно она собирала их в хвост, но сегодня почему-то оставила так. Даже помаду накрасила — бледно-розовую, единственную, которая у неё была.
— О-о-о! — Зина присвистнула, когда Елена села в машину. — Красотка! Я тебя такой сто лет не видела. Глаза аж заблестели.
— Хватит, — Елена смутилась. — Поехали уже.
— Поехали-поехали.
Машина дёрнулась, выехала со двора. За окном поплыли знакомые улицы — те же дома, те же деревья, те же магазины. Но сегодня всё выглядело иначе. Ярче, что ли. Или это просто солнце наконец-то выглянуло после недели дождей.
— Значит так, — Зина рулила одной рукой, второй жестикулировала. — План такой. Сначала кофе. Потом гуляем по набережной. Потом, если захочешь, можем в магазин заглянуть — там новая коллекция завезли, платья обалденные.
— Какие платья? Мне не нужны платья.
— Всем нужны платья. Особенно тем, кто двадцать лет ходил в одном и том же.
Елена хотела возразить, но промолчала. Зина была права — в шкафу висело ровно три «выходных» вещи, и все они помнили ещё Катино детство.
Набережная Оки встретила их запахом реки и шумом птиц. Суббота, солнце, тепло — народу было много. Мамы с колясками, пожилые пары на скамейках, подростки с велосипедами. Жизнь кипела, и Елена вдруг поняла, как давно не была частью этого.
— Вон кафешка, — Зина показала на стеклянное здание у самой воды. — «Причал» называется. Кофе там — сказка. И булочки свежие.
Они заняли столик у окна, с видом на реку. Официантка — молоденькая, с яркими ногтями — принесла меню.
— Мне капучино и круассан, — Зина даже не открыла меню. — А тебе?
Елена растерялась. Она не помнила, когда последний раз заказывала что-то в кафе сама. Гена всегда говорил: «Ей то же, что и мне». Или: «Принесите ей чай, она кофе не пьёт». Хотя она любила кофе. Просто Гена считал, что от кофе у неё «руки трясутся».
— Латте, — сказала она. — И… — она посмотрела на витрину с пирожными. — И эклер. Шоколадный.
— О! — Зина подняла бровь. — Живём!
Официантка ушла. Елена смотрела в окно на блестящую воду, на чаек, которые носились над волнами, и чувствовала что-то странное. Лёгкость? Волнение? Она сидит в кафе. Одна. То есть с Зиной, но — без Гены. Без его комментариев про «дорого», «невкусно», «зачем переплачивать». Просто сидит и ждёт свой латте.
— Ну что, — Зина откинулась на спинку стула. — Рассказывай. Как ты на самом деле?
— Нормально.
— Лен. Это мне ты можешь не врать.
Елена помолчала. Как она? А как должна быть женщина, которую бросил муж после двадцати трёх лет брака?
— Странно, — призналась она наконец. — Пусто. Но не так плохо, как я думала. Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Мне не хватает его. Но не его самого. А… привычки. Рутины. Знать, что вечером кто-то будет. Что надо готовить ужин на двоих. Что у меня есть… роль.
— Роль жены, — кивнула Зина.
— Да. А теперь я — кто? Просто Елена. Без приставки «жена Гусева». И я не знаю, какая она — эта «просто Елена». Я её двадцать лет не видела.
Принесли кофе. Елена обхватила чашку ладонями, вдохнула аромат. Латте пах ванилью и чем-то ореховым. Вкусно. Когда она последний раз пила латте?
— Знаешь что, — Зина отхлебнула свой капучино. — Это нормально. Это даже хорошо. Ты не истеришь, не лежишь пластом, не запиваешь горе. Ты пытаешься разобраться. Это правильно.
— Это потому что я ничего не чувствую.
— Чувствуешь. Иначе бы не пришла. Иначе бы сидела дома и смотрела в стену. А ты — вот. В кафе. С помадой. В блузке красивой. Значит, хочешь жить.
Елена отломила кусочек эклера, положила в рот. Шоколад растаял на языке — сладкий, горьковатый, настоящий. Когда она последний раз ела шоколад? Гена говорил, что ей нельзя, от шоколада толстеют.
Да пошёл он.
— Зин, — она вдруг рассмеялась. — А ведь я даже шоколад себе запрещала. Двадцать лет. Потому что он сказал — нельзя.
— Козёл, — резюмировала Зина. — Ешь сколько влезет. Назло ему.
— Назло — это глупо.
— Зато приятно.
Они засмеялись обе — и Елена почувствовала, как что-то отпускает внутри. Маленькая трещина в стене, которую она выстроила вокруг себя. Через трещину пробивался свет.
После кофе они вышли на набережную. Солнце припекало, Елена расстегнула куртку. Хорошо. Просто хорошо — идти вдоль воды, слушать чаек, ни о чём не думать.
— О, смотри, качели! — Зина показала на детскую площадку. — Помнишь, мы в детстве так качались? До неба!
— Помню. Меня потом тошнило.
— А меня нет. Я вообще железная была.
Они остановились у парапета, глядя на воду. Река несла на себе солнечные блики, пахло тиной и свежестью. Где-то кричали дети, звенел смех.
— Лен, — Зина повернулась к ней. — Я вот что хотела сказать. Не торопись ни во что. Не слушай никого — ни мать свою, ни Катю, ни меня. Делай то, что чувствуешь. Хочешь плакать — плачь. Хочешь злиться — злись. Хочешь есть эклеры — ешь. Это твоя жизнь. Наконец-то — твоя.
Елена кивнула. В горле стоял ком.
— Спасибо, Зин.
— Да ладно. Пошли ещё пройдёмся.
Они двинулись дальше по набережной. Мимо скамеек, мимо фонтанчика с питьевой водой, мимо ларька с мороженым.
И тут Елена услышала:
— Тётя доктор!
Она обернулась.
Маша Фоменко бежала к ней через площадку, размахивая руками. Розовая куртка, косички, рюкзак-сова болтается за спиной. За ней, не торопясь, шёл Андрей — и рядом с ним угрюмый подросток в чёрной толстовке с капюшоном.
— Тётя доктор, это вы! — Маша подлетела, схватила Елену за руку. — Папа, смотри, это тётя доктор, которая мне укол делала! И пластырь подарила!
— Вижу, — Андрей подошёл, улыбнулся. — Здравствуйте. Вот так встреча.
— Здравствуйте, — Елена почувствовала, как вспыхнули щёки. Глупо. Чего краснеть-то?
— Это ваша подруга? — Маша бесцеремонно разглядывала Зину.
— Да, это Зина. Зина, это Маша. И её папа, Андрей… — она запнулась, вдруг поняв, что не помнит отчества.
— Михайлович, — подсказал он. — Но можно просто Андрей.
— Очень приятно, — Зина пожала ему руку, и Елена заметила, как подруга окинула его оценивающим взглядом. О нет. Только не это.
— А это Костя, — Андрей кивнул на подростка. — Мой сын.
Костя буркнул что-то, не поднимая глаз. На вид — лет четырнадцать, нескладный, весь в прыщах. Типичный подросток. И явно недовольный, что его куда-то вытащили.
— Мы гуляем! — сообщила Маша. — Папа сказал — надо дышать воздухом. А Костя не хотел, но папа сказал — надо. А вы тоже дышите воздухом?
— Тоже, — Елена улыбнулась. Девочка была как солнечный луч — яркая, тёплая, невозможно не улыбнуться в ответ.
— А пойдёмте вместе! — Маша потянула её за руку. — Папа, можно? Можно тётя доктор с нами?
— Маша, — Андрей мягко высвободил Еленину руку из цепкого детского захвата. — Может, у тёти свои планы. Нельзя так хватать взрослых.
— Но она же хорошая! Она мне пластырь подарила!
Елена и Андрей встретились взглядами — и оба рассмеялись. Одновременно, одинаково.
— Мы не против, — вдруг сказала Зина. — Правда, Лен? Пройдёмся вместе, поболтаем.
Елена хотела возразить — но не успела.
— Ура! — Маша подпрыгнула. — Пойдёмте к фонтану! Там уточки!
Она схватила Елену за руку — снова — и потащила вперёд. Елена оглянулась на Андрея — тот развёл руками, мол, что поделаешь. Зина шла рядом с ним, уже что-то рассказывала — кажется, про кафе. Костя плёлся сзади, уткнувшись в телефон.
Странная компания. Случайная. Но почему-то Елене было хорошо.
У фонтана и правда были уточки — целое семейство, с утятами. Маша присела на корточки, разглядывая их, и Елена присела рядом.
— Тётя доктор, а почему утята такие пушистые?
— Потому что маленькие. Когда вырастут — станут как мама-утка.
— А я тоже стану как мама?
Елена замерла. Простой детский вопрос — а как ответить?
— Ты станешь такой, какой захочешь, — сказала она наконец.
— А какая была моя мама?
Елена посмотрела на девочку. Большие серые глаза, ни тени печали — просто любопытство. Она что, не помнит мать? Сколько ей было, когда… В карточке написано — три года назад. Значит, Маше было четыре. Конечно, помнит. Но по-детски, размыто.
— Я не знала твою маму, — честно сказала Елена. — Но, наверное, она была очень хорошая. Раз у неё такая замечательная дочка.
Маша просияла.
— Папа говорит, что мама была красивая. И добрая. И умела печь пироги. Я тоже хочу научиться печь пироги. А вы умеете?
— Умею.
— Правда?! А вы меня научите?
— Маша! — голос Андрея был мягким, но предупреждающим. — Не приставай к… — он осёкся, посмотрел на Елену. — Простите. Она иногда не знает границ.
— Всё в порядке, — Елена выпрямилась, отряхнула колени. — Она чудесная.
— Это да, — он улыбнулся, глядя на дочь. — Чудесная, но совершенно бесстрашная. Лезет ко всем, разговаривает со всеми. Я иногда боюсь за неё.
— Это нормально. В этом возрасте все такие.
— Ваши тоже были?
Елена помолчала.
— У меня одна дочь. Катя. Ей двадцать два. Она… другая была. Тихая, осторожная. В меня, наверное.
— А сейчас?
— Сейчас взрослая. Своя жизнь.
Андрей кивнул. Они стояли рядом, глядя на Машу, которая пыталась подманить уточку кусочком булки.
— А вы… — он начал и осёкся. — Извините. Это не моё дело.
— Что?
— Вы замужем?
Вопрос повис в воздухе. Елена не знала, что ответить. Формально — да, ещё замужем. Документы не подавали. Но по сути…
— Была, — сказала она. — Недавно… разошлись.
— О. — Он нахмурился. — Извините. Не хотел…
— Ничего. Это… нормально. Уже нормально.
Они замолчали. Неловкая пауза. Елена смотрела на воду, Андрей — куда-то в сторону. Зина с Костей отстали — кажется, она пыталась его разговорить, судя по бурной жестикуляции.
— Андрей! — резкий женский голос разрезал тишину.
Елена обернулась. К ним быстрым шагом приближалась женщина лет шестидесяти. Сухая, подтянутая, с жёсткой химической завивкой. Одета строго — серое пальто, тёмный платок. Лицо — каменное. Взгляд — как рентген.
— Тамара Павловна, — Андрей как будто съёжился. — Вы что здесь делаете?
— Гуляю. Как и вы, — женщина остановилась, смерила Елену взглядом с головы до ног. — Добрый день.
— Здравствуйте, — Елена почувствовала себя так, будто её поймали на чём-то нехорошем. Хотя — на чём? Стоит на набережной, разговаривает с человеком. Что такого?
— Бабушка! — Маша подбежала, обняла женщину за ноги. — Бабушка, смотри, уточки! А это тётя доктор, она мне укол делала, и было совсем не больно!
— Вижу, — Тамара Павловна погладила внучку по голове, но взгляд её не смягчился. — Маша, пойдём. Я тебе мороженое куплю.
— Ура! Папа, можно?
Андрей выглядел растерянным. Посмотрел на тёщу, на Елену, на дочь.
— Конечно, — сказал он. — Идите.
Тамара Павловна взяла Машу за руку, повела прочь. На Елену она больше не взглянула. Но спина её говорила всё — прямая, жёсткая, осуждающая.
— Простите, — Андрей потёр переносицу под очками. — Это… тёща. Мать моей покойной жены. Она… сложный человек.
— Я поняла.
— Она не со зла. Просто… ревнует. Охраняет память. Боится, что… — он не договорил, махнул рукой. — Неважно. Извините, что так вышло.
Елена смотрела вслед удаляющимся фигурам — высокая женщина и маленькая девочка. Маша что-то щебетала, размахивала свободной рукой. Бабушка шла молча.
— Ей тяжело, — сказала Елена. — Потерять дочь — это…
— Да, — Андрей кивнул. — Три года — а она до сих пор не отпустила. И не хочет, чтобы мы… чтобы я… — он снова замолчал.
— Жил дальше?
Он посмотрел на неё — долго, внимательно. И вдруг улыбнулся. Грустно, но тепло.
— Да. Именно так.
Подошли Зина с Костей. Костя по-прежнему утыкался в телефон, Зина выглядела довольной собой.
— О, а где Маша? — спросила она.
— С бабушкой ушла, — Андрей посмотрел на часы. — Нам, пожалуй, тоже пора. Костя, убери телефон.
— Щас.
— Не «щас», а сейчас. Попрощайся с дамами.
Костя поднял глаза — тёмные, как у отца. Буркнул «до свидания» и снова уткнулся в экран.
— Приятно было познакомиться, — Андрей протянул руку Елене. — Ещё раз извините за… ну, за всё.
Она пожала его руку. Тёплая ладонь. Длинные пальцы. Прикосновение длилось секунду — и осталось на коже.
— Не за что извиняться.
— До свидания. Может… увидимся ещё.
— Может.
Он ушёл — увёл Костю, двинулся в сторону, куда скрылась Тамара Павловна с Машей. Елена смотрела ему вслед.
— Ну-у-у, — протянула Зина, как только он отошёл достаточно далеко. — И что это было?
— Ничего.
— Ага. Конечно. Ты на него смотрела, как кошка на сметану.
— Зина!
— Что — Зина? Я глаза имею. И вижу, что там что-то есть.
— Там ничего нет. Он — пациент. То есть отец пациентки. Два раза виделись.
— Три.
— Что?
— Три раза. Сегодня — третий. И если ты думаешь, что он случайно здесь оказался — ты наивнее, чем я думала.
Елена покачала головой. Зина фантазирует. С чего бы ему специально искать встречи? Да и зачем он ей — разведённой сорокапятилетней тётке? У него своя жизнь, свои проблемы, своя тёща вон — смотрит волком.
Но рука его — тёплая, шершавая — всё ещё ощущалась на ладони.
Домой Елена вернулась к вечеру. Зина довезла её до подъезда, обняла на прощание.
— Молодец, — сказала она. — Первый шаг сделан. Теперь — не останавливайся.
Елена поднялась на свой этаж, открыла дверь. Квартира — тихая, пустая. Но сегодня это не пугало. Сегодня было другое — предвкушение. Чего-то.
Она разделась, прошла на кухню. Поставила чайник. Достала телефон — посмотреть время — и вдруг поняла, что улыбается.
Первый раз за неделю. Второй раз за день.
Может, Зина права. Может, жизнь только начинается.
Может — всё ещё будет.