Борщ получился удачный. Елена сняла пробу, прикрыла глаза — хорош. Густой, наваристый, с той самой кислинкой, которую Гена любит. Любил? Любит. Двадцать три года вместе — куда денется.
Она убавила огонь и посмотрела на часы. Половина седьмого. Гена обещал быть к семи, у него какое-то совещание затянулось. Уже третий раз на этой неделе.
В прихожей щёлкнул замок. Рано. Елена вытерла руки о фартук, поправила волосы — машинальное движение, за годы въелось.
— Гена? Ты чего так рано? Я думала…
Она осеклась на полуслове. Муж стоял в дверях кухни с лицом, которого она не знала. Нет, не так — знала. Видела это выражение, когда он увольнял людей. Вежливое. Отстранённое. Уже принявшее решение.
— Лена, сядь.
— Что случилось? — она почувствовала, как холодеют пальцы. — На работе что-то? Ты заболел?
— Сядь, пожалуйста.
Она села. Машинально сняла фартук, сложила вчетверо, положила на колени. Гена остался стоять, привалившись плечом к дверному косяку. Даже куртку не снял.
— Я ухожу.
Тишина. Где-то за стеной у соседей бубнил телевизор. На плите тихонько булькал борщ.
— Куда? — глупо спросила Елена. — В командировку?
Гена поморщился. Так он морщился, когда она говорила что-то не то при его коллегах.
— От тебя ухожу. Из семьи.
Слова были понятные. Русские слова, она их знала. Но они не складывались в смысл, рассыпались, как бусины с порванной нитки.
— Я не… Подожди. Как — уходишь?
— Лена, — он вздохнул, и в этом вздохе было раздражение. Она хорошо знала это раздражение — «ну что тут непонятного, я же русским языком объясняю». — Давай без сцен. Мы взрослые люди.
— Но… почему?
Гена отлепился от косяка, прошёлся по кухне. Три шага туда, три обратно — больше не позволяла их хрущёвка. Их. Его. Её теперь?
— Мы с тобой давно чужие. Ты же сама это чувствуешь. Живём как соседи.
— Я не чувствую, — Елена услышала свой голос словно со стороны. Тихий. Растерянный. — Гена, я не понимаю. Что я сделала не так?
— Господи, Лена, — он закатил глаза. — Вот это вот. Вот это «что я сделала». Ты вообще ничего не делаешь. Ты… никакая. Ни рыба ни мясо. Двадцать лет в своей поликлинике, двадцать лет этот фартук, эти тапочки, «Генечка, борщ готов». Я так больше не могу.
Каждое слово било точно. Профессионально. Он ведь умел — на работе его боялись.
— Но мы же… У нас Катя. Мы столько лет…
— Катя взрослая. И столько лет — это не аргумент.
Елена смотрела на человека, с которым прожила половину жизни, и не узнавала его. Нет — узнавала слишком хорошо. Эта манера говорить, глядя чуть поверх головы. Эти пальцы, выбивающие нетерпеливый ритм по столешнице. Он уже всё решил. Давно решил. Этот разговор для него — формальность. Неприятная, но необходимая процедура.
— Там… кто-то есть?
Гена на секунду замялся. Всего на секунду — но Елена заметила.
— Это не имеет значения.
— Для меня имеет.
— Её зовут Снежана. Она… — он неопределённо повёл рукой. — Не важно. Лена, я не хочу скандалов. Квартира твоя, я не претендую. Машину заберу, дачу можем продать, поделим.
Он говорил что-то ещё — про раздел имущества, про то, что Кате лучше узнать от неё, про какие-то документы. Елена кивала, не слыша. В голове билась одна мысль, глупая, неуместная: борщ остынет.
— Я вещи соберу. Основное. Остальное потом заберу, когда ты на работе.
Он вышел из кухни. Елена слышала, как он ходит по квартире — шкаф скрипнул, что-то упало, чертыхнулся. Обычные звуки. Будничные.
Она сидела на табуретке, сложив руки на коленях. Фартук сполз на пол — она не заметила. За окном темнело. Фонарь во дворе мигнул и зажёгся, бросив на потолок жёлтое пятно. Этот фонарь. Двадцать три года она видела это пятно на потолке каждый вечер.
Из коридора донёсся звук молнии — он застёгивал сумку.
Елена встала. Ноги держали плохо, пришлось опереться о стол. Вышла в прихожую. Гена уже обувался, большая спортивная сумка стояла у двери. Та самая, с которой он ездил на рыбалку. Она сама её покупала, три года назад, на день рождения.
— Гена…
Он выпрямился, посмотрел на неё. В глазах — ничего. Ни вины, ни жалости, ни злости. Просто человек, который закончил дело и спешит уйти.
— Лена, я позвоню на неделе. Обсудим детали.
— Подожди. Так нельзя. Давай поговорим. Может, нам к психологу…
— К психологу? — он усмехнулся. — Лена, я три года думал. Три года. Хватит.
Три года. Она готовила ему борщ. Гладила рубашки. Ждала с работы. Три года он смотрел на неё и думал: уйду.
— Значит, всё это время ты…
— Не начинай, — он поднял руку. — Я не хочу расходиться врагами. Мы взрослые люди. Подумай о Кате — ей тоже легче будет, если мы разойдёмся нормально.
Он подхватил сумку, открыл дверь. Обернулся.
— До свидания, Лена.
Дверь закрылась. Мягко, без хлопка. Так закрывают, когда уходят насовсем.
Елена стояла в прихожей. Смотрела на дверь. На крючок, где висела его куртка — рабочая, старая, в которой он возился с машиной. Забыл. Или не захотел брать.
Сколько она так простояла — не знала. Минуту. Час. В какой-то момент поняла, что сидит на полу, спиной к стене, а ноги затекли и не чувствуются.
Надо встать. Надо выключить борщ. Надо…
Что — надо?
Она попыталась заплакать. Казалось, от слёз станет легче, что-то отпустит, сдвинется с мёртвой точки. Но глаза оставались сухими. Внутри было пусто. Гулко и пусто, как в заброшенном доме.
Телефон зазвонил так внезапно, что она вздрогнула всем телом. Долго не могла понять, откуда звук, потом сообразила — карман халата. Экран светился: «Катюша».
Елена смотрела на имя дочери и не могла заставить себя ответить. Что сказать? Как сказать? «Катя, папа ушёл»? «Катя, у нас больше нет семьи»?
Телефон замолчал. Через секунду пришло сообщение: «Мам, ты чего не берёшь? Перезвони, новость есть!»
Новость. У Кати новость. Наверное, хорошая — она бы не писала так, если плохая. Может, на практику взяли. Или парень наконец сделал предложение.
Елена набрала номер. Гудки. Голос дочери — весёлый, звонкий:
— Ма-ам! Ну наконец-то! Ты не поверишь, меня…
— Катя, — голос не слушался, пришлось откашляться. — Катюш, подожди.
— Мам? Ты чего? Простыла?
— Нет. Катя… Папа…
Пауза. Голос дочери изменился, стал настороженным:
— Что с папой? Мам, что случилось?
Елена открыла рот. Закрыла. Слова застряли где-то в груди, комом, не протолкнуть.
— Мам! Ты меня пугаешь! С папой что-то случилось?!
— Он ушёл, — выдавила Елена. — Катя, папа от нас ушёл.
Тишина в трубке. Долгая. Бесконечная.
— В смысле — ушёл? Куда ушёл? Мам, ты о чём?
— К другой женщине. Совсем ушёл. Собрал вещи и…
— Подожди, — голос Кати стал жёстким. — Подожди. Вы что, поругались? Мам, ну вы сто раз ругались, он остынет и…
— Нет. Он сказал — три года думал. Её зовут Снежана.
Снова тишина. Потом Катя заговорила — и Елена не сразу узнала её голос. Холодный. Чужой.
— Мам. Я перезвоню.
— Катя…
Короткие гудки.
Елена опустила телефон. На кухне что-то зашипело — борщ выкипал на плиту.
Она не встала. Сидела на полу в прихожей, смотрела на крючок с забытой курткой, и думала: завтра надо на работу. В восемь — первый приём. Прививки, плачущие дети, уставшие мамы. Всё как всегда.
Всё как всегда.
На плите догорал борщ, который больше некому было есть.