Он пришёл в среду, без предупреждения.
Елена только что вернулась с работы, даже переодеться не успела — стояла на кухне в халате и разогревала суп. Звонок в дверь резанул по нервам. Она никого не ждала. Катя бы позвонила. Зина бы написала. Мать… мать вообще не приезжает без приглашения.
Открыла — и отступила на шаг.
Гена. В хорошем пальто, которого она раньше не видела. Подстриженный, выбритый, от него пахнет новым одеколоном — не тем резким, который она терпеть не могла, а чем-то свежим, дорогим.
— Привет, — сказал он как ни в чём не бывало, будто зашёл за хлебом. — Я за вещами. Ты же обычно на работе до шести, я подумал, что успею до тебя.
Он вошёл в квартиру, не дожидаясь приглашения. Елена посторонилась — машинально, как делала уже тысячу раз.
— Мог бы и позвонить.
— Звонил. Ты не брала.
Правда. Три пропущенных от него за последние дни. Она не перезванивала. Не хотела слышать его голос.
Гена прошёл в комнату, огляделся. Елена стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела, как он открывает шкаф, достаёт какие-то папки, книги.
— Тут мои документы. И инструменты в кладовке. И удочки.
— Бери.
Он быстро и оценивающе взглянул на неё.
— Ты как?
— Нормально.
— Выглядишь… — он замялся. — Устало.
Елена промолчала. Что тут скажешь? «Спасибо, дорогой, ты тоже отлично выглядишь в новом пальто, которое тебе, наверное, выбрала Снежана»?
Гена вытащил из шкафа коробку, поставил на диван и начал перебирать содержимое. Старые фотографии, грамоты, какие-то бумаги. Вся их совместная жизнь — в одной картонной коробке.
— Это я заберу, — он отложил стопку фотографий. — Здесь я с родителями. И с маленькой Катей.
— Бери.
— А это… — он достал их свадебную фотографию. Молодые, счастливые. Она в белом платье, он в костюме. Улыбаются так, будто впереди — целая жизнь. — Оставить тебе?
Елена посмотрела на фотографию. Двадцать три года назад. Другие люди. Чужие.
— Выброси.
Гена поднял брови.
— Уверена?
— Да.
Он пожал плечами и бросил фотографию обратно в коробку. Елена смотрела, как глянцевый прямоугольник падает лицевой стороной вниз, и ничего не чувствовала. Пусто.
— Катя звонила, — сказал Гена, не оборачиваясь. — Говорит, вы помирились.
— Мы не ссорились.
— Ну, она была расстроена. Из-за всего этого, — он махнул рукой, как будто «всё это» было какой-то мелочью, вроде погоды или пробок. — Я ей объяснил. Что мы с тобой давно чужие люди. Что так будет лучше для всех.
— Для всех?
— Ну да. Ты тоже будешь счастливее. Найдёшь кого-нибудь. Или… — он запнулся. — Или не найдёшь, но всё равно. Свобода — это тоже неплохо.
Елена почувствовала, как что-то горячее поднимается из груди к горлу. Злость? Обида? Она не сразу поняла.
— Свобода, — повторила она. — Значит, ты меня освободил?
— Ну, в каком-то смысле…
— Три года врал мне в глаза. Спал с другой. Приходил домой, ел мой борщ и жаловался, что пересолено. А теперь — освободил?
Гена обернулся. Лицо его стало недовольным — она знала это выражение. «Опять начинается».
— Лена, давай без истерик.
— Я не истерику. Я спрашиваю.
— Что ты хочешь услышать? Что я виноват? Ладно, виноват. Но я больше не мог жить в том болоте, которое ты называла семьёй. Ты хоть представляешь, каково это — каждый день приходить домой и видеть одно и то же? Этот халат, эти тапочки, «Генечка, ужин готов». Тоска зелёная.
— Ты мог сказать.
— Я же говорил! Сто раз говорил — давай куда-нибудь съездим, куда-нибудь сходим. А ты — «ой, дорого», «ой, некогда», «ой, устала». Всегда устала. Всегда некогда.
Елена открыла рот — и закрыла. Потому что он был прав. Частично. Она правда отказывалась от поездок — жалела денег, копила на Катю. Она правда редко куда-то ходила — работа, дом, работа. Она правда уставала — потому что тянула всё на себе, пока он сидел перед телевизором.
Но сказать это вслух — значит признать, что он не совсем неправ. А этого она делать не хотела.
— Ты мог уйти раньше, — сказала она. — Не врать три года.
— Мог, — согласился Гена. — Но думал, может, само наладится. Не наладилось.
Он закрыл коробку и взял её под мышку.
— Ладно. Удочки в кладовке?
Елена кивнула. Она смотрела, как он идёт в коридор, открывает кладовку, чем-то там гремит. Выносит связку удочек, старую сумку, ящик с инструментами.
— Это всё. Остальное можешь выбросить или оставить — мне не нужно.
Он прошёл к двери, остановился. Обернулся.
— Лен, я не хотел так. Правда. Просто… так получилось. Мы оба были несчастливы. Теперь у каждого есть шанс. И у тебя тоже.
Елена смотрела на человека, с которым прожила половину жизни. Чужого. Совершенно чужой.
— Гена, — сказала она и сама удивилась, как спокойно звучит её голос. — Уходи.
— Я и ухожу.
— Нет. Я имею в виду — уходи и больше не приходи. Если что-то понадобится — звони Кате. Она передаст. Я не хочу тебя видеть.
Он моргнул. Кажется, не ожидал.
— Лена…
— До свидания, Геннадий Петрович.
Она открыла дверь. Широко. Приглашающе.
Гена помедлил. Потом хмыкнул и покачал головой.
— Ну как хочешь.
Вышел. Дверь закрылась.
Елена прислонилась к стене. Ноги дрожали, но внутри было странное чувство. Не пустота, как раньше. Что-то другое. Лёгкость?
Она сказала ему «уходи». Впервые в жизни сказала ему такое. Не попросила — сказала. И он ушёл.
На кухне выкипал суп.
Вечером позвонила Катя.
— Мам, папа звонил. Говорит, ты его выгнала.
— Не выгнала. Попросила больше не приходить.
— Он говорит, ты была груба.
Елена села на диван и потёрла виски. Вот оно, начинается.
— Катя, он пришёл без предупреждения. В мою квартиру. И начал рассказывать, что освободил меня и теперь я буду счастлива. Я имела право попросить его уйти.
В трубке тишина.
— Он правда так сказал? Про «освободил»?
— Да.
— Господи, — вздохнула Катя. — Мам, он иногда такое несёт… Я ему говорю: «Пап, ты неправ». А он: «Ты ещё маленькая, не понимаешь». Мне двадцать два года!
Елена улыбнулась — впервые за вечер.
— Для него ты всегда будешь маленькой.
— Ага. Удобно. Когда надо — «взрослая, сама разберёшься». Когда не надо — «маленькая, не лезь».
Елена слушала дочь и чувствовала, как что-то меняется. Катя злится на отца. Не на неё — на него. Это… непривычно. Двадцать два года Катя была «папиной дочкой». А теперь…
— Мам, ты как вообще?
— Нормально. Даже… хорошо, наверное.
— Правда?
— Правда. Знаешь, я сегодня впервые ему возразила. Не промолчала. Не проглотила. Сказала, что думаю.
— И как это было?
Елена задумалась.
— Странно. И… здорово.
Катя рассмеялась.
— Мам, давай так почаще. А то всю жизнь молчала — вот что вышло.
— Может, ты и права.
— Конечно, права. Я же почти юрист. Мы всегда правы.
Они ещё немного поговорили — об учёбе Кати, о работе, о планах на выходные. Обычный разговор. Нормальный. Как будто ничего не случилось. Или как будто случилось что-то хорошее.
После звонка Елена сидела на диване и думала. Сегодняшний день был тяжёлым. Но почему-то она чувствовала себя лучше, чем вчера. Сильнее.
Телефон пиликнул. Сообщение от Зины:
«Завтра после работы идём стричься. Возражения не принимаются».
Елена хотела написать «не надо» — и не написала. Может, и правда надо? Она двадцать лет носила один и тот же хвост. Гена говорил, что ей идёт. А если не идёт? Если он просто не хотел, чтобы она менялась?
«Ок», — написала она.
Ответ пришёл мгновенно:
«Ты серьёзно?! Я думала, буду уговаривать тебя целый час!!!»
«Передумала. Хочу попробовать».
«ААААА!!! Наконец-то!!! Жду завтра в 6!!!»
Елена отложила телефон и посмотрела в зеркало на стене. Уставшая женщина с седыми корнями волос, в растянутом халате, с мешками под глазами.
Завтра. Завтра она будет другой.
Парикмахерская называлась «Локон» и пряталась во дворах на улице Ворошилова. Маленькая, всего три кресла, пахнет лаком и чем-то цветочным.
— Моя подруга, — Зина втолкнула Елену внутрь. — Хочет изменить жизнь. Начнём с головы.
Мастер — молодая женщина с фиолетовыми прядями в волосах — окинула Елену профессиональным взглядом.
— Давно стриглись?
— Полгода назад. Подравнивала кончики.
— А кардинально меняли причёску когда?
Елена задумалась. Кардинально… никогда? Всегда был этот хвост. Ещё до свадьбы. Гена сказал: «Мне нравится» — и она больше не меняла причёску.
— Давно, — сказала она. — Очень давно.
— Отлично, — мастер улыбнулась. — Значит, самое время. Садитесь.
Следующий час был странным. Елена сидела в кресле, смотрела, как на пол падают пряди волос — длинные, тусклые, с проседью, — и чувствовала, что с каждой прядью уходит что-то старое. Ненужное.
Мастер работала молча, сосредоточенно. Зина сидела рядом, листала журнал, иногда поднимала глаза и одобрительно кивала.
— Цвет менять будем? — спросила мастер.
— А надо?
— Седины процентов двадцать. Можем закрасить, можем затонировать, можем оставить — сейчас это модно.
— Закрасьте, — сказала Елена. — Хочу… хочу выглядеть моложе.
Зина подняла большой палец вверх.
Ещё полчаса — краска, ожидание, смывка. Елена старалась не смотреть в зеркало. Хотела сразу увидеть готовый результат.
— Всё, — мастер сняла накидку. — Смотрите.
Елена подняла глаза.
Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. Волосы — короткие, чуть ниже ушей, с лёгкой укладкой. Цвет — тёплый каштановый, без седины. Лицо — то же самое, но другое. Открытое. Моложе?
— Ну ни фига себе, — выдохнула Зина. — Ленка, ты красотка!
Елена смотрела на своё отражение и не могла поверить. Это она? Правда она?
— Нравится? — спросила мастер.
— Я… — Елена потрогала волосы, короткие, мягкие, непривычные. — Я себя не узнаю.
— Это хорошо или плохо?
Елена улыбнулась. Отражение улыбнулось в ответ — и это была красивая улыбка.
— Хорошо. Очень хорошо.
На улице уже стемнело. Зина довезла её до дома и высадила у подъезда.
— Ну что, как ощущения?
Елена провела рукой по затылку — непривычно короткие волосы, непривычная лёгкость.
— Странно. И здорово.
— Вот! Я же говорила! Теперь главное — не останавливаться. Завтра — новая помада. Послезавтра — платье. А там, глядишь, и мужика нового найдёшь.
— Зина…
— Что — Зина? Ты видела, как тот, с набережной, на тебя смотрел? Учитель этот, с девочкой?
— Андрей?
— О, уже «Андрей»! — хихикнула Зина. — Ленка, я тебе говорю — между ними искрит. Не упусти.
— Зин, ему тридцать пять. Мне сорок пять. Разница в десять лет.
— И что? Мужики женятся на двадцатилетних — и ничего. А тут десять — ерунда.
Елена покачала головой. Зина фантазирует. Андрей — вдовец с двумя детьми, у него своя жизнь, свои проблемы, эта его свекровь… Зачем ему разведенная медсестра с дочерью-студенткой?
Но где-то внутри, глубоко-глубоко, что-то шевельнулось. Надежда? Глупо. Но приятно.
— Ладно, — сказала она. — Спасибо тебе за все. За стрижку, за поддержку, за… все.
— Да брось. На то и подруги. — Зина обняла её через окно машины. — Держись, Ленка. Ты молодец. Правда молодец.
Елена поднялась на свой этаж. Открыла дверь. Включила свет в прихожей — и остановилась перед зеркалом.
Новая женщина. Новые волосы. Новая жизнь?
Может быть.
Она улыбнулась своему отражению — и пошла на кухню. Впервые за две недели ей захотелось есть.
Поддержать автора можно здесь.