Она узнала правду, когда было уже поздно. Пять лет ремонта, триста тысяч за кухню, испанская плитка в ванной — всё это оказалось вложением в чужую собственность. А та, кому принадлежала половина, сидела сейчас напротив и спокойно доедала подгоревший сырник.
* * *
Две хозяйки на одной кухне — это не к дождю, это к войне. А если кухня московская, да в квартире, доставшейся от дедушки, то тут и до Гаагского трибунала недалеко.
Наташа считала квартиру своей. Искренне, всем сердцем, как считают своим воздух, которым дышат, или место у окна в автобусе, если успел кинуть туда сумку. Двушка на «Войковской» была их с Димой крепостью, их маленьким, уютным королевством, где подданные — это кот Барсик и робот-пылесос, а законы устанавливает она, Наталья Андреевна.
Пять лет назад, когда деда не стало, Дима пришёл с поминок бледный и тихий.
— Квартира теперь наша, — сказал он тогда, глядя в стену.
Наташа, скрывая радостную дрожь (всё-таки траур), тут же в уме переклеила обои в коридоре и выкинула старый сервант, пахнущий корвалолом и эпохой застоя.
— А Алина? — спросила она для проформы.
Алина была родной сестрой Димы, но давно уехала в Иркутск, вышла замуж за какого-то Петрова, открыла маникюрный салон. С дедом виделась раз в пятилетку, да и то по большим праздникам.
— Алина сказала, ей в Москве делать нечего. У неё там бизнес. Сказала: «Живите, Димка, я не претендую».
Вот это «не претендую» Наташа высекла в своей памяти золотыми буквами. Ну, святая женщина. Золотая сестра. Наташа даже отправила ей на день рождения набор полотенец курьерской службой. В знак благодарности и закрепления устных договорённостей.
За пять лет квартира преобразилась. Старый паркет, скрипевший, как потерпевший, сменили на ламинат цвета «белёный дуб». В ванной положили плитку — не какую-нибудь, а испанскую, которую Наташа караулила по скидке три месяца. Кухню заказали встроенную, с доводчиками, чтобы ящики не хлопали, а плавно и благородно въезжали в пазы. Каждый гвоздь, каждая занавеска были пропитаны Наташиной любовью и Диминой зарплатой.
И вот, в один обычный вторник, когда Наташа планировала рассаду на балконе (она решила выращивать базилик — модно и полезно), зазвонил телефон.
— Натусик, привет! — голос в трубке был звонкий, как пионерский горн. — Это Алина!
Наташа чуть не выронила горшок с землёй.
— Привет, Алина. Какими судьбами?
— Да вот, решила судьбу менять! — радостно сообщила золовка. — В Иркутске ловить нечего, бизнес я продала, с Петровым развелась, решила покорять столицу. Прилетаю в четверг. Вы же меня приютите на первое время? Пока работу найду, осмотрюсь. Не чужие же люди!
Дима, узнав новость, почесал затылок.
— Ну, пусть поживёт. Неделю-другую. Сестра всё-таки.
— Неделю, — твёрдо сказала Наташа. — Максимум две. У нас не гостиница, Дима. И вообще, мы планировали спальню перекрашивать.
В четверг Алина ввалилась в квартиру. С ней были два огромных чемодана, клетчатая сумка и рюкзак, из которого торчала голова плюшевого медведя.
— Ох, ну и пробки у вас! — вместо приветствия выпалила Алина, скидывая кроссовки прямо посреди коридора. — Димка, ты раздобрел! Наташка, а ты чего такая худая? Не кормит он тебя?
Она прошла в комнату, огляделась по-хозяйски.
— Ну, ничего так. Чистенько. Ремонтик сделали? Молодцы. А дедов ковёр куда дели? Тот, с оленями?
— Выбросили, — процедила Наташа, отодвигая чемодан, который перегородил проход в ванную.
— Зря. Винтаж сейчас в моде. Ну ладно. Где мне расположиться? Я с дороги еле живая.
Ей выделили маленькую комнату, которая гордо именовалась «кабинетом», хотя там стоял только диван и Димин компьютерный стол.
— Тесновато, конечно, — резюмировала Алина, плюхаясь на диван. — Но в тесноте, да не в обиде, верно?
* * *
Первая неделя прошла под эгидой «гостеприимства». Наташа готовила котлеты, пекла шарлотку (хоть и не любила возиться с тестом) и вежливо спрашивала за ужином:
— Ну как, Алина, смотрела вакансии?
— Ой, Натусь, дай отдышаться! — отмахивалась Алина, накладывая себе третью котлету. — Я же только приехала. Надо ауру города почувствовать, ритм поймать. А работа — не волк.
Алина «ловила ритм» своеобразно. Она спала до двенадцати, потом час занимала ванную, расставляя там свои баночки-скляночки. Наташин дорогой шампунь для окрашенных волос начал исчезать с подозрительной скоростью.
— Алина, у тебя же свой есть, — как-то заметила Наташа, увидев пустой флакон.
— Ой, да ладно тебе, — фыркнула золовка. — Мой сушит, а твой вкусно пахнет. Тебе жалко, что ли? Мы же свои.
Наташа промолчала. Жалеть шампунь для сестры мужа казалось мелочностью. Но червячок раздражения уже начал копать свою норку.
Пошла вторая неделя. Алина начала «активные поиски».
— Сегодня иду на собеседование! — торжественно объявляла она в два часа дня.
Возвращалась в одиннадцать вечера, весёлая и с лёгким запахом вина.
— Ну как? — спрашивал Дима, не отрываясь от компьютерных танков.
— Ой, там такие люди! Креативные, молодые! Сказали, перезвонят. Мы потом в кафе посидели, обсуждали перспективы. Москва — это возможности, Димка!
Работу она искала странную. То администратор в элитный салон, то помощник режиссёра, то какой-то менеджер по счастью клиентов.
Денег в дом она не приносила. Зато продукты из холодильника исчезали исправно. Особенно Алина уважала сыр и дорогую колбасу, которую Наташа покупала «на завтраки».
— Алин, а ты не хочешь в магазин сходить? — спросила Наташа в начале третьей недели, когда обнаружила, что на ужин осталась только гречка, а куриное филе, отложенное на плов, испарилось.
— Ой, точно! — хлопала глазами Алина. — Я совсем замоталась с этими собеседованиями. Завтра куплю. Обещаю!
Назавтра она принесла пачку чая «Принцесса Нури» и упаковку пряников, которые никто не ел.
— Угощайтесь! — щедро вывалила она пряники на стол. — А у нас есть что-нибудь существенное? А то я с голоду умираю.
* * *
Месяц пролетел, как один затяжной кошмар. Алина обжилась. На диване в «кабинете» появились горы её одежды, которую она не убирала в шкаф («Зачем? Я же скоро съеду»). На кухне поселилась её кружка с надписью «Королева всего», которую мыть она считала ниже своего достоинства.
Наташа начала закипать.
— Дима, поговори с ней, — шипела она мужу ночью под одеялом. — Месяц прошёл! Она не ищет работу. Она просто живёт. Мы не договаривались её содержать.
— Наташ, ну ей трудно, — бубнил Дима, пытаясь уснуть. — Чужой город. Потерпи ещё немного. Не выгоню же я сестру на улицу.
— Она ест нашу еду, моется нашей водой, жжёт свет! Счёт за коммуналку пришёл — ты видел? Она там что, слона моет каждый день?
— Я оплачу, успокойся.
Но успокоиться Наташа не могла. Особенно когда Алина начала водить гостей.
Первый раз это случилось во вторник вечером. Наташа вернулась с работы уставшая, мечтая о тишине и сериале. А на кухне сидел какой-то бородатый мужчина в растянутом свитере и пил чай из её любимой чашки.
— Знакомьтесь, это Валера! — представила Алина. — Он фотограф, просто гений. Мы обсуждаем моё портфолио.
Валера кивнул и откусил кусок бутерброда с икрой. Той самой икрой, которую Наташа берегла к Новому году — купила заранее по акции.
Наташа почувствовала, как у неё темнеет в глазах.
— Приятно познакомиться, Валера. А теперь до свидания.
— В смысле? — поперхнулся Валера.
— В прямом. Время десять вечера. У нас режим.
Алина вспыхнула:
— Наташа, ты чего такая грубая? Мы же тихо сидим.
— Это мой дом, Алина. И я хочу отдыхать. Без посторонних и их гениальных портфолио.
Валера ушёл, бурча что-то про мещанство. Алина устроила скандал.
— Ты меня позоришь! Я здесь как в тюрьме! Шаг влево, шаг вправо — расстрел!
— Так съезжай! — повысила голос Наташа. — Сними квартиру и води кого хочешь! Хоть фотографов, хоть цыганский табор!
— У меня пока нет денег на съём! Ты же знаешь! Родственники называются...
* * *
Прошло три месяца.
Атмосфера в квартире напоминала холодную войну. Наташа демонстративно убирала продукты в свою комнату — да, дошло до этого. Алина в ответ начала громко слушать музыку и занимать ванную по два часа именно тогда, когда Наташе нужно было собираться на работу.
Дима, как истинный миротворец, прятался в туалете или задерживался на работе. Ему было стыдно перед женой и неловко перед сестрой.
— Дим, займи тысячу до завтра, — просила Алина. — На проезд нет совсем.
Дима давал. Алина вечером приходила с новым маникюром.
— Ты же сказала, денег нет! — возмущалась Наташа, заметив свежий гель-лак.
— Это по бартеру! — невозмутимо отвечала Алина. — Я им — рекламу в соцсетях, они мне — ногти. Современный маркетинг, Наташа, тебе не понять. Ты же офисный работник.
Наташа, главный бухгалтер в строительной фирме, только зубами скрипела. «Офисный работник» оплачивал этот банкет уже три месяца.
Чаша терпения переполнилась в субботу утром. Наташа проснулась от запаха гари. На кухне Алина пыталась жарить сырники. Вся плита — новая, стеклокерамическая! — была заляпана тестом и маслом. Сковородка (дорогая, с каменным покрытием, которую нельзя царапать) скрежетала под железной вилкой.
— Что ты делаешь?! — закричала Наташа, выхватывая сковородку. — Ты же покрытие испортишь! Есть лопатка силиконовая!
— Ой, подумаешь, царапина, — фыркнула Алина. — Вещи для людей, а не люди для вещей. Ты слишком зациклена на материальном, Наташа. Духовности в тебе ноль.
И тут Наташу прорвало. Как плотину, которую годами подтачивала вода.
— Духовности?! Я тебя кормлю три месяца! Я за тобой убираю! Ты живёшь на всём готовом, палец о палец не ударила! Уходи отсюда! Собирай свои вещи и уезжай! В Иркутск, на съёмную квартиру, куда хочешь — мне всё равно! Чтобы сегодня же духу твоего здесь не было!
На кухне повисла тишина. Дима, который только вошёл, замер в дверях с полотенцем в руках.
Алина медленно вытерла руки о тряпку. Посмотрела на Наташу спокойно, даже с какой-то ленцой. В её глазах не было ни страха, ни обиды. Только холодный расчёт.
— Наташа, — сказала она тихо, но отчётливо. — Ты, кажется, что-то путаешь.
— Что я путаю?! — кричала Наташа. — Это мой дом! Моя кухня!
— Нет, — Алина улыбнулась уголком рта. — Это квартира деда. И половина — моя. По закону.
Наташа замерла. Воздух вышел из неё, как из проколотого шарика.
— Что?.. Ты же отказалась. Ты сказала...
— Сказать можно что угодно. Язык без костей. Я никогда не оформляла отказ у нотариуса. Мы с Димкой — внуки деда. Наши родители умерли раньше него, так что мы наследовали по праву представления. Вступили в права пять лет назад. Документы у нотариуса, в реестре — везде я есть. Пятьдесят процентов.
Она обвела рукой кухню.
— Так что вот эта плита — наполовину моя. И этот стол. И стул, на котором ты сидишь. Хочешь, чтобы я уехала? Не вопрос. Выкупай мою долю.
— Ты... Ты обманывала нас пять лет?
— Я не обманывала. Я просто не пользовалась своим правом. А теперь обстоятельства изменились. Мне жить негде. Так что, Наташенька, или плати, или подвинься. Мы тут теперь вместе живём. Надолго.
Наташа перевела взгляд на мужа. Дима стоял красный, как помидор, и смотрел в пол.
— Дима? Ты знал?
— Ну... — он замялся. — По документам... Да, она собственница. Но мы же думали... она говорила...
— Ты знал и молчал?! Мы ремонт делали! Мы кухню за триста тысяч купили! В чужую квартиру?!
— Почему в чужую? — удивилась Алина, откусывая подгоревший сырник. — В нашу общую. Спасибо, кстати, за ремонт. Плитка в ванной мне нравится. Вкус у тебя есть, этого не отнять.
* * *
Наташа проверила. Подняла документы, залезла в Росреестр, хотя руки тряслись так, что по клавишам не попадала.
Всё верно. Собственность: общая долевая. Гражданин Хвостов Дмитрий Сергеевич — 1/2. Гражданка Петрова (в девичестве Хвостова) Алина Сергеевна — 1/2.
Все эти пять лет Наташа была хозяйкой в замке из песка. Она поливала цветы, вешала картины и выбирала шторы в квартиру, которая ей не принадлежала даже на сантиметр. Половина — мужа (нажитое до брака, при разводе ей — ничего), половина — этой улыбчивой женщины с «духовностью» вместо совести.
— Шесть миллионов, — сказала Алина вечером, сидя перед телевизором и щёлкая пультом. — Моя доля стоит минимум шесть. Но вам, как родным, уступлю за пять с половиной.
— У нас нет таких денег! — прошипела Наташа. У них на счетах было тысяч двести, отложенных на отпуск в Турции.
— Ну, кредит возьмите. Ипотеку. Сейчас дают.
— Ипотеку на выкуп доли?! Под двадцать процентов?! Ты в своём уме?
— Ну, тогда продаём квартиру целиком. Делим деньги. Вам шесть, мне шесть. Купите себе что-нибудь в Подмосковье. В Люберцах, например. Там воздух свежий.
— Я не поеду в Люберцы! Я работаю на «Соколе»! Я коренная москвичка!
— Ну, тогда живём как жили, — пожала плечами Алина. — Мирно, дружно. Как одна большая счастливая семья. Кстати, Дим, переключи на ТНТ, там комедия начинается.
* * *
Прошло полгода.
Квартира на «Войковской» превратилась в коммуналку образца двадцать первого века.
Холодильник поделили по полкам. Верхняя — Наташи и Димы, нижняя — Алины. На продуктах появились стикеры. Однажды Наташа нашла на своём пакете молока надпись маркером: «Не трогать». Она в ответ написала на сыре Алины: «Моё».
В ванной висело расписание.
Утро:
07:00–07:30 — Наташа.
07:30–08:00 — Дима.
08:00–09:00 — Алина (она всё ещё «искала себя», поэтому вставала позже).
На кухне царило напряжённое перемирие. Если Алина готовила, Наташа демонстративно открывала окна, «проветривая». Если Наташа жарила мясо, Алина ходила с освежителем воздуха и брызгала над столом.
— Опять мясо? — комментировала она. — Тяжёлая пища, плохая энергетика.
— Зато куплено на свои, — огрызалась Наташа. — А не выпрошено у брата.
Дима постарел лет на десять. Он приходил с работы, съедал ужин под перекрёстным огнём взглядов двух женщин и уходил в туалет. Там он сидел по часу, читая новости про политику — это успокаивало: там было всё понятно и логично, в отличие от его кухни.
Самое страшное было то, что выхода не было. Продать квартиру — значит потерять всё: ремонт, район, привычную жизнь. Купить на половину денег в Москве сейчас можно только студию в бетоне где-то за МКАДом, где метро ещё только в планах.
Выкупить долю не получалось. Банки не давали такой кредит Диме с его официальной зарплатой, а Наташа брать на себя долговое ярмо ради чужой собственности (формально-то доля Димина!) категорически отказывалась.
Алина тоже не бедствовала, но и не шиковала. Работу она так и не нашла постоянную, перебивалась подработками, но съезжать не собиралась. Ей было удобно. Почти центр, метро рядом, ремонт свежий. А то, что невестка смотрит волком — так это её проблемы. У Алины нервы крепкие, сибирские.
Как-то вечером Наташа нашла в ванной чужую мочалку на своей полке. Розовую, растрёпанную мочалку Алины, которая лежала прямо на Наташином дорогом скрабе.
Наташа взяла эту мочалку двумя пальцами, как дохлую мышь, и понесла в комнату.
Алина лежала на диване и болтала по телефону.
— Да ты что! И он ей кольцо подарил? Ну даёт!
Наташа бросила мочалку ей на грудь.
— Убери свои вещи с моей полки!
Алина медленно убрала трубку от уха.
— Ты что, с ума сошла? Чего швыряешься?
— Того! Я тебя предупреждала! Ещё раз увижу твои вещи на моём месте — выброшу в мусоропровод!
— Попробуй, — Алина прищурилась. — Я тогда твои сапоги замшевые случайно коту в лоток поставлю. Посмотрим, как ты запоёшь.
Они стояли друг напротив друга, две женщины, связанные одной жилплощадью, как сиамские близнецы. Ненависть была такой густой, что её можно было резать ножом.
— Я тебя ненавижу, — тихо сказала Наташа.
— Взаимно, дорогая, — улыбнулась Алина. — Встань в очередь.
В коридоре щёлкнул замок. Пришёл Дима.
— Девочки, я хлеба купил! — крикнул он с порога, пытаясь изобразить бодрость. — И тортик! Может, чаю попьём?
Наташа и Алина одновременно повернули головы в сторону коридора.
— Сам пей свой чай! — выпалила Наташа.
— И тортик свой сам ешь! — добавила Алина.
Они переглянулись. Впервые за полгода в их глазах мелькнуло что-то похожее на солидарность. Солидарность в том, что во всём виноват мужчина. Если бы он тогда, пять лет назад, взял с сестры нотариальный отказ. Если бы он сейчас стукнул кулаком по столу. Но он не стукнет. Он принёс тортик.
Наташа развернулась и пошла в свою комнату. Алина отвернулась к телевизору.
Дима стоял в коридоре с тортом «Прага» в руках, слушая, как в одной комнате хлопнула дверь, а в другой прибавили звук телевизора.
Он вздохнул, разулся и пошёл на кухню. Поставил чайник. Отрезал себе кусок торта. Сел за стол, который Наташа выбирала два месяца, на стул, который Алина считала своим.
— Хорошо сидим, — сказал он коту Барсику, который тёрся об ноги. — Душевно.
Барсик мяукнул. Ему было всё равно, чья квартира. Главное, чтобы миска была полная. А людям... Людям всегда мало места. Даже в двушке на «Войковской».
Наташа лежала на кровати и смотрела в потолок. Она думала о том, что завтра надо спрятать свои новые духи. А ещё о том, что жизнь — штука сложная. Вроде всё делаешь правильно: работаешь, уют создаёшь, мужа бережёшь. А потом приезжает какая-то Алина с плюшевым медведем и рушит всё.
И самое обидное — по закону она права. А по совести... А кто её видел, эту совесть? Она, наверное, в Иркутске осталась. Или вместе с дедовым ковром на свалку ушла.
За стеной Алина громко смеялась, разговаривая с кем-то по видеосвязи.
— Да, живу у брата! Почти в центре! Отлично устроилась!
Наташа накрыла голову подушкой. Завтра будет новый день. И новая битва за ванную. И это, кажется, теперь навсегда.