Пять рублей. Ровно столько стоило моё унижение, или, если посмотреть с другой стороны — урок житейской мудрости от свекрови. Но поняла я это не сразу, а только когда развернула шуршащий целлофан, из-за которого чуть не разгорелась семейная драма.
Всё началось в тот самый момент, когда Витька улетел в командировку. Казалось бы, классика жанра: муж за порог — в доме аврал. Тёмка ещё с вечера капризничал, отказывался от ужина, но я списала это на усталость от садика и новый конструктор, который мы собирали до полуночи. А утром начался настоящий кошмар любой матери.
— Мам, у меня горло колючее, как ёжик, — прохрипел сын, выбираясь из своей детской.
Я приложила ладонь к его лбу и едва удержалась на ногах. Горячий, как батарея в разгар отопительного сезона. Градусник безжалостно выдал 39,2. Цифры, от которых у меня мгновенно задергался глаз, а рабочие планы на неделю полетели в тартарары.
— Так, без паники, — скомандовала я сама себе. — Сейчас будем лечиться.
Но лечиться оказалось нечем. Наша домашняя аптечка напоминала декорацию к фильму о постапокалипсисе: пустые коробочки, просроченные блистеры и сиротливый флакончик зелёнки. Последний жаропонижающий сироп Витька выпил неделю назад, когда ему показалось, что он «немного подстыл на объекте».
Я метнулась к телефону. Служба доставки «радовала» интервалом «в течение дня», а Тёмка уже начинал тихонько подвывать от ломоты в теле. Оставить пятилетку в бреду и бежать в аптеку самой? Исключено.
Выход оставался один. Звонить Антонине Павловне.
Наши отношения со свекровью можно было охарактеризовать статусом «всё сложно», или, если вежливо — дипломатический нейтралитет. Антонина Павловна обитала на другом конце города в добротной «сталинке» и свято верила, что её Витенька достоин лучшей партии. Но раз уж он выбрал «эту», то она, как мать, будет нести свой крест с дворянским достоинством.
— Алло, Антонина Павловна? Доброе утро, — я старалась звучать бодро, но голос предательски дрогнул.
— Здравствуй, Ира. Что-то стряслось? В такую рань ты обычно не звонишь. Витя долетел?
— Долетел, отписался уже. Я по другому вопросу. У нас форс-мажор: Тёмка свалился с температурой под сорок, а дома шаром покати. В аптеку выйти не могу — боюсь его одного оставить даже на минуту.
В трубке повисла тишина. Я физически ощущала, как свекровь поджимает губы, оценивая масштаб моей бесхозяйственности.
— Ну что ж... — наконец выдохнула она тоном великомученицы, готовой взойти на эшафот. — Диктуй, что нужно. Я как раз собиралась на рынок, но здоровье внука — это святое. Приеду.
— Спасибо вам огромное! Вы нас просто спасёте! Я сейчас список и фото назначения врача в мессенджер сброшу.
Я нажала «отбой» и перевела дух. Полдела сделано. Осталось пережить ожидание и сам визит. Быстро набила перечень: жаропонижающее, спрей для горла, антибиотик (хорошо, что у меня сохранился рецепт от педиатра с прошлого раза, они в аптеках сейчас строгие) и хорошие витамины.
Пока свекровь добиралась через весь город, я носилась по нашей «двушке», пытаясь создать иллюзию идеального порядка. Ипотечная квартира требовала постоянного ухода, а времени вечно не хватало. Разбросанные носки мужа полетели в корзину для белья, гора неглаженых вещей была утрамбована в шкаф, а на кухне я даже успела изобразить подобие свежего обеда.
Звонок в дверь прозвучал через три часа.
Антонина Павловна вошла, внося с собой запах морозной улицы и едва уловимый аромат корвалола. На ней было неизменное бежевое пальто — вещь качественная, вне времени, как и сама его хозяйка.
— Ну, где тут наш лазарет? — спросила она, даже не разуваясь, а сразу проходя по коридору.
— В детской, Антонина Павловна. Проходите, может, чаю с дороги? Или сначала к нему?
— Сначала дело, потом чай. Вот, держи, — она протянула мне увесистый пакет с логотипом популярной аптечной сети. — Всё купила строго по списку. Фармацевт пыталась мне навязать какие-то аналоги, но я её сразу осадила: «Девушка, мне для единственного внука, не надо мне вашей химии сомнительной».
Я заглянула в пакет. Всё на месте. Даже дорогие импортные витамины, которые я добавила в последний момент, сомневаясь, потянет ли она такую сумму с собой.
— Спасибо вам большое! Вы просто чудо! — искренне воскликнула я. — Сейчас дам Тёмке лекарство, и пойдем пить чай.
Свекровь величественно проплыла в ванную мыть руки. Я быстро развела суспензию, напоила сына, который поморщился, но героически проглотил сироп. Спустя полчаса жар начал спадать, Тёмка уснул, и мы перебрались на кухню.
Разговор за чаем не клеился. Обсудили погоду (вскользь), новые тарифы на капремонт (подробно и с возмущением) и прическу соседки (с осуждением).
— Ты, Ира, смотрю, новые шторы повесила? — вдруг спросила свекровь, сканируя окно своим фирменным рентгеновским взглядом.
— А? Да, это мы с Витей ещё месяц назад купили. Римские. Удобно, пыль не собирают и места не занимают.
— Дорогие, небось? — прищурилась Антонина Павловна.
— Да не особо... Средние по рынку, — уклончиво ответила я. Мне почему-то стало неловко, хотя шторы мы покупали на свои, честно заработанные, и в бюджет они вписались.
— Ну-ну. Красиво, конечно. Только вот Витенька говорил, что ему зимнюю резину менять надо, а денег впритык.
Я мысленно досчитала до десяти. Началось. Витя, конечно, маме докладывает о каждом чихе, а о том, что он себе новый спиннинг купил ровно за цену этих штор, наверняка тактично промолчал.
— Резину он поменял, Антонина Павловна. Не переживайте. У нас всё распланировано, ипотеку платим вовремя.
Свекровь поджала губы, но тему развивать не стала. Она допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.
— Ира, — начала она торжественно. — Я там чек в пакете оставила. С лекарствами.
— Да-да, я видела, спасибо ещё раз, — кивнула я, не совсем понимая, к чему клонит «мама». Я и так собиралась вернуть деньги сразу же.
— Там вышло три тысячи двести рублей. Плюс пакет — пять рублей.
Я замерла. Я, конечно, собиралась отдать деньги, это было само собой разумеющимся. Пенсия у неё хоть и московская, но не бездонная. Но тон... Тон был такой, будто мы подписывали акт приемки-передачи стратегического объекта, а не обсуждали лекарства для родного внука.
— Ой, конечно! — спохватилась я. — Я сейчас переведу. Вам на карту банка?
— На неё, — кивнула Антонина Павловна. — У меня там карта к телефону привязана. Три двести пять.
— Пять? — переспросила я, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Не за себя — за неё.
— Ну пакет же я тоже купила, — невозмутимо пояснила свекровь. — В руках бы я всё это не донесла, а своей сумки у меня с собой не было, я же с дамской, театральной.
Я молча взяла телефон. Открыла приложение. Пальцы слегка дрожали. Мне было физически неприятно. Три тысячи двести — это понятно, это лекарства. Но пять рублей за полиэтиленовый мешок? Серьёзно? Бабушка ехала через весь город к больному внуку, которого, по её словам, обожает больше жизни, и теперь высчитывает стоимость упаковки?
Я перевела три тысячи триста. Просто чтобы не мелочиться. И чтобы закрыть этот гештальт.
— Пришли? — спросила я, не поднимая глаз.
Телефон свекрови пискнул. Антонина Павловна достала очки, водрузила их на нос и внимательно изучила экран.
— Пришли. Только тут три триста. Ты ошиблась, что ли?
— Нет, это... ну, за проезд, может, ещё. Вы же на маршрутке ехали?
— На маршрутке, — согласилась свекровь. — Но проезд у меня по социальной карте бесплатный, так что лишнего не надо. Хотя... ладно, пусть будет внуку на сок, когда поправится.
Она спрятала телефон в сумочку и, как ни в чём не бывало, продолжила:
— Ты, Ира, смотри, лекарства по часам давай. Антибиотик пропускать нельзя, иначе резистентность выработается. И горло полоскать. Витя в детстве тоже горлом маялся, я ему всегда ромашку заваривала. Ты ромашку купила?
— Нет, в списке не было...
— Эх, молодёжь. Всему вас учить надо. Ладно, у меня с собой есть, я всегда ношу, мало ли что.
Антонина Павловна порылась в своей бездонной сумке и выудила бумажный кулек с сушёной травой.
— Вот. Заваришь. Денег не надо, это с дачи, своя, экологически чистая.
Я смотрела на этот кулек и чувствовала, как в голове происходит короткое замыкание. Пять рублей за пакет она посчитала, а ромашку, которую собирала, сушила и везла — бесплатно? Где логика?
Свекровь уехала через час, дав ещё с десяток ценных указаний и поцеловав спящего Тёмку в макушку. Я закрыла за ней дверь и прислонилась к косяку. В квартире повисла тишина.
Я вернулась на кухню. На столе лежал тот самый чек. Взяла его в руки. «Итого: 3205.00».
Смотрела на эти цифры и думала. Вот вроде бы Антонина Павловна не обязана оплачивать лечение внука. Мы с Витей работаем, обеспечиваем себя сами. Дело ведь не в деньгах. Дело в том, как это было подано. «Три двести пять».
Вспомнила, как месяц назад моя мама, приехав из деревни, привезла два огромных баула продуктов: мясо, соленья, варенье, картошку. И когда я попыталась сунуть ей деньги, та чуть не обиделась: «Ты что, дочка? Я ж для своих! Уберите, не позорьте меня!».
А тут... «На карту по номеру телефона».
Я села на стул и вдруг рассмеялась. Нервно, коротко. Ситуация была настолько абсурдной, что становилось даже как-то жалко свекровь. Это ж как надо жить, какой страх нищеты испытывать, чтобы помнить про пять рублей за пакет, когда у тебя внук с температурой под сорок?
Телефон звякнул. Сообщение от мужа: «Как там Тёмка? Мама доехала?»
Я быстро набрала: «Всё норм. Температура спала. Мама была, лекарства привезла».
Хотела дописать про «три двести пять», но стёрла. Зачем? Витя всё равно не поймёт. Скажет: «Ну она же потратилась, Ир, чего ты начинаешь? У неё каждая копейка на счету». И будет прав по-своему. Мужская логика — она прямая, как рельса. Купила — отдай.
А женская... Женская логика цепляется за нюансы. За интонацию. За эти несчастные пять рублей.
Я встала, подошла к окну и поправила те самые римские шторы. Красивые. И правда, недешёвые. Может, свекровь права? Может, со стороны мы с Витей кажемся ей транжирами, у которых денег куры не клюют, а она, пенсионерка, вынуждена считать бюджет до копейки?
«Ладно, — подумала я. — Бог с ней. Главное, приехала. Главное, лекарства привезла».
Пошла заваривать ромашку. Ту самую, бесплатную, дачную. Запахло летом, полем и детством.
К вечеру Тёмке стало значительно лучше. Он уже сидел в кровати, обложенный подушками, и требовал мультики про роботов.
— Мам, а баба Тоня приезжала? — спросил он, с аппетитом грызя яблоко.
— Приезжала, сынок. Лекарства тебе привезла, чтобы ты поправился скорее.
— Она добрая, — заключил Тёмка. — Она мне в прошлый раз машинку подарила. Красную.
— Добрая, — эхом отозвалась я.
И тут меня кольнуло. А ведь правда. Свекровь тогда привезла эту машинку — дорогую, коллекционную модель. Я ещё ворчала про себя, что лучше бы фруктов купила, зачем ребёнку такая дорогая игрушка, которую он всё равно сломает. А Антонина Павловна сияла, глядя, как внук катает её по ковру.
Может, у неё просто такая внутренняя бухгалтерия? На подарки — не жалко. А быт, лекарства, еда — это «расходы», они должны быть возмещены. Разные статьи бюджета. «Фонд любви» и «Фонд выживания».
Я взяла телефон и открыла переписку со свекровью.
«Антонина Павловна, Тёмке лучше. Ромашку заварили, пьёт. Спасибо вам ещё раз!»
Ответ пришёл мгновенно:
«Слава Богу. Пусть поправляется. Ира, ты там посмотри, я в пакете с лекарствами, на самом дне, шоколадку положила. Ему сейчас нельзя, аллергия может быть, так ты сама съешь с чаем. Тебе тоже силы нужны, ты вон какая бледная была».
Я замерла. Я действительно не разбирала пакет до дна, просто выхватила коробочки с лекарствами в спешке.
Вернулась в коридор, пошуршала пакетом за пять рублей. На дне действительно лежала плитка хорошего шоколада — большая, с лесным орехом, из тех, что стоят сейчас рублей двести пятьдесят, не меньше.
Я стояла в коридоре с шоколадкой в одной руке и телефоном в другой.
Три тысячи двести пять рублей — по чеку.
И шоколадка за двести пятьдесят — просто так.
В этом была вся Антонина Павловна. Непостижимая, противоречивая, экономная до абсурда и щедрая одновременно. Русская женщина, закалённая дефицитом девяностых, которая удавится за пакет, но отдаст последнее «на гостинец».
Мне вдруг стало смешно и легко. Я отломила кусочек шоколада, положила в рот. Вкусно.
— Мам! — крикнул из комнаты Тёмка. — Мультик закончился!
— Иду! — отозвалась я.
Посмотрела на себя в зеркало и подмигнула отражению. Ну что ж, будем жить. С ипотекой, болезнями, римскими шторами и свекровью, которая считает пакеты, но дарит элитный шоколад. Нормально всё. Главное, чтобы все были здоровы.
Вечером следующего дня позвонила Витькина сестра, Лена. Мы общались нечасто, но душевно.
— Ирк, привет! Как там Тёмка? Мама сказала, заболел сильно.
— Привет. Да уже лучше, спасибо. Антонина Павловна вчера выручила, лекарства привезла.
— О, мама — это Чип и Дейл в одном флаконе, — хохотнула Лена. — Слушай, она тебе там счёт не выставила?
Я поперхнулась чаем.
— В смысле?
— Ну, она любит это дело. Мне тут недавно помидоры с дачи передала, а потом говорит: «Лен, я там за банку и крышку посчитала, с тебя пятьдесят рублей». Я чуть со стула не упала. Родной дочери! За банки! Которые я ей сама же весной и покупала!
Я расхохоталась в голос. Напряжение последних суток выходило этим смехом.
— Да, Лен... Было дело. Три тысячи двести за лекарства и пять рублей за пакет.
— Пять рублей за пакет! — Лена смеялась так, что в трубке фонило. — Классика! Мама не меняется. Слушай, ну ты не обижайся на неё. У неё это... возрастное, что ли. Страх остаться без копейки. Она ж эти пятьдесят рублей потом Тёмке на мороженое и спустит.
— Да я знаю, — вытирая слёзы, ответила я. — Она шоколадку вчера передала. Дорогую, с орехами.
— Во-во. Одной рукой считает копейки, другой — аттракцион невиданной щедрости. Я ей говорю: «Мам, ты определись, ты Скрудж Макдак или Мать Тереза?». А она обижается, говорит: «Порядок должен быть».
Поговорили ещё минут пять, и я положила трубку с лёгким сердцем. Оказывается, я не одна такая «пострадавшая». Это просто семейная особенность. Как родинка на щеке или форма носа. Не баг, а фича.
Витя вернулся через два дня. Уставший, небритый, с запахом поезда и командировочной романтики.
— Ну, как вы тут? Бойцы? — он сгрёб меня в охапку прямо в прихожей.
— Выжили. Тёмка почти огурец, только кашляет немного.
— Мама приезжала?
— Ага.
Я на секунду заколебалась. Рассказывать или нет? Про пакет, про пять рублей, про Ленины банки? Посмотрела на мужа. Он любил свою маму. И меня любил. И Тёмку. И вообще хотел, чтобы всем было хорошо.
— Хорошо, что приехала, — сказал он, разуваясь. — Она, кстати, мне звонила сейчас, пока я в такси ехал.
— Да? И что говорит?
— Сказала, что ты ей денег перевела за лекарства.
— Ну да, конечно.
— Так вот, она очень просила передать, что ты лишнего перевела. Там, говорит, сдача осталась с твоих трёх трёхсот. Она же не всё потратила, пакет пять рублей стоил, а у неё там «хвостик» образовался. В общем, она переживает, что обсчитала тебя на девяносто рублей. Сказала, вернёт, как пенсию получит.
Я застыла с половником в руке посреди кухни.
— Что вернёт? Девяносто рублей?
— Ну да. Она же точная, как аптека. Говорит, чужого не надо.
Я медленно опустила половник в кастрюлю с борщом.
— Вить... Позвони ей. Скажи, пусть не возвращает. Пусть купит себе... не знаю... новый пакет. Красивый, с цветами.
Витя удивлённо посмотрел на меня, откусывая хлеб.
— Пакет? Зачем ей пакет? У неё их полно.
— Надо, Витя. Очень надо. Для душевного равновесия. И скажи ей спасибо. За шоколадку.
Я обняла мужа, уткнулась носом в его колючую щёку и улыбнулась. Жизнь — штука сложная, но чертовски забавная, если смотреть на неё под правильным углом. И иногда пять рублей — это не просто монета, а цена нашего понимания. Такой вот странной, корявой, но всё-таки любви.