Уже под утро, когда рассвет едва тронул окна бледно-розовым, незнакомка застонала и приоткрыла глаза. Лида, задремавшая в кресле, тут же вскочила.
— Вы меня слышите? Как вы себя чувствуете?
Женщина резко села, затравленно озираясь по сторонам. В её глазах плескался неприкрытый ужас.
— Где я? — хрипло прошептала она, пытаясь встать. — Максим? Он меня найдёт...
— Тише, тише, — Лида мягко удержала её за плечи. — Вы в безопасности. Я нашла вас вчера в сквере, почти замёрзшую. Меня зовут Лида. А вас?
Женщина долго смотрела на девушку, словно пытаясь понять, можно ли ей доверять. Наконец тихо произнесла:
— Валентина. Валентина Соколова.
— Очень приятно, Валентина, — улыбнулась Лида. — Давайте я помогу вам дойти до ванной, а потом напою горячим чаем. Наверное, нам стоит вызвать врача.
— Нет! — Валентина вцепилась в руку девушки с неожиданной силой. — Никаких врачей. Никаких официальных лиц. У мужа связи везде — в полиции, в больницах. Мне будет только хуже.
Лида растерянно моргнула.
— Ваш муж? Это он... сделал это? — она неопределённо кивнула на синяки.
Валентина опустила глаза и медленно кивнула.
— Я сбежала вчера. Он избил меня сильнее обычного, думала, убьёт. Дождалась, когда уснёт, и ушла. Только не рассчитала сил. Присела отдохнуть на скамейку и, видимо, потеряла сознание.
Лида молча жала её руку. Валентина, глядя в пустоту, тихо продолжила:
— Раньше такого не было. Я жила нормально. Счастлива даже, насколько это возможно для вдовы с ребёнком. Работала в своём ателье — рукодельница, дочку растила. Первый муж умер от сердечного приступа, когда Алинке всего семь было.
Она провела дрожащей рукой по волосам, поморщившись от боли в разбитой губе.
— С Максимом познакомилась на дне рождения подруги в две тысячи восемнадцатом. Он казался таким... надёжным. Крепкий мужчина, свой бизнес, говорил красиво. Ухаживал как в кино: цветы, рестораны, на машине встречал-провожал. Через восемь месяцев поженились.
Лида принесла с кухни свежий чай и осторожно подала Валентине чашку.
Та благодарно кивнула и продолжила:
— Первые два года всё было хорошо. Правда, хорошо. Он даже помог мне расширить бизнес: сделали ремонт в ателье, закупили новое оборудование, наняли ещё двух мастериц. Алинку баловал, на море возил каждое лето.
Валентина отпила глоток и вдруг поникла, словно из неё вытащили стержень.
— А потом папа умер. В две тысячи двадцатом. Сердце. Он был директором швейной фабрики «Заря», всю жизнь там проработал. После его смерти что-то в Максиме перевернулось. Будто узнал его настоящего.
Она помолчала, собираясь с силами.
— Сначала начал спрашивать, с кем из клиентов я разговаривала. Потом проверять телефон. Запретил общаться с подругами — якобы они плохо на меня влияют. Стал требовать отчёта за каждую копейку.
Лида тихо слушала, не перебивая. За окном уже полностью рассвело, и первые лучи зимнего солнца пробивались сквозь тонкие занавески.
— В две тысячи двадцать втором он меня впервые ударил, — голос Валентины упал до шёпота. — Из-за неуважения. Я не успела приготовить ужин к его приходу, срочный заказ был. Он пришёл с друзьями, а на столе пусто. Вечером, когда гости разошлись... он.
Она прикрыла глаза.
— Сказал, что опозорила его. Что никчёмная жена. Ударил раз, другой. А потом, когда увидел, что я не сопротивляюсь, просто сорвался.
Валентина подняла на Лиду глаза, полные застарелой боли.
— А знаешь, что самое страшное? Он наутро извинялся. Плакал. Клялся, что больше никогда. И я поверила. Как дура, поверила.
Лида осторожно обняла женщину за плечи, чувствуя, как та вздрагивает от прикосновения.
— А теперь вы здесь, в безопасности, — мягко сказала она. — И мы что-нибудь придумаем, обещаю.
Но в глубине души девушка понимала, что не имеет ни малейшего представления, как помочь этой женщине, сбежавшей от мужа-тирана. И уж тем более не знала, как объяснить всё это Артёму, когда он вернётся.
Утро выдалось ясным и морозным. Лучи январского солнца играли в хрустальных узорах на окнах, но не приносили тепла. Лида стояла у плиты, помешивая овсянку и поглядывая на Валентину, которая, закутавшись в плед, сидела за крохотным кухонным столом.
После ночного разговора женщина выглядела измотанной, но более собранной — в её глазах появилась какая-то решимость.
— Я должна забрать Алину, — произнесла Валентина, грея руки о чашку с чаем. — Мою дочь. Ей шестнадцать, она не заслуживает жить в этом аду.
Лида молча кивнула, разливая кашу по тарелкам.
— Но сначала нужно как-то достать документы и деньги, — она пододвинула тарелку к Валентине. — Ешьте, вам нужны силы.
— Спасибо, — Валентина слабо улыбнулась, но глаза оставались тревожными. — Лида, мне нужно рассказать тебе всё. Тебе следует знать, с кем ты связалась.
Она отставила нетронутую кашу и глубоко вздохнула.
— Год назад Максим полностью перехватил контроль над моим ателье. Сначала он просто помогал с бухгалтерией, потом стал общаться с поставщиками. А потом заставил меня оформить доверенность на ведение дел.
Валентина невидящим взглядом смотрела в окно.
— В июне прошлого года он заставил меня взять кредит. Восемьсот тысяч рублей на развитие бизнеса. Сказал: закупим новое оборудование, обновим ремонт, запустим рекламу. Я поверила. Или сделала вид, что верю, — уже не помню.
Она горько усмехнулась.
— Деньги исчезли за неделю. Потом я узнала, что он купил себе новую машину и отдал какие-то старые долги. А ежемесячный платёж в двадцать две тысячи повесил на меня: «Твой бизнес, ты и плати». А когда я начинала возмущаться...
Валентина закатала рукав пижамы, обнажив длинный рваный шрам на предплечье.
— Он швырнул меня на стеклянный журнальный столик. Осколком порезала. А потом, пока я лежала в крови, он схватил меня за волосы и прошептал на ухо: будешь сопротивляться — и Аленку трогать начну. Ей шестнадцать, самый возраст.
Лида похолодела. Она инстинктивно отодвинулась, словно могла физически дистанцироваться от этого кошмара.
— И вы не могли... обратиться куда-то? В полицию? В центр помощи женщинам?
Валентина покачала головой.
— У него везде связи. В девяностых он был... скажем так, не на самой светлой стороне. Многие из тех братков теперь в погонах или костюмах. Один раз я попыталась, два года назад, когда синяк под глазом был такой, что скрыть невозможно. Поехала в участок на другом конце города.
Она сглотнула.
— Через час за мной приехал Максим. Улыбался... так ласково. Сказал, что волновался. Поблагодарил сотрудников, что позвонили ему. И отвёз меня домой.
Она замолчала, погрузившись в воспоминания.
— Что случилось дома? — тихо спросила Лида, хотя уже догадывалась.
— Три дня я не могла встать с кровати, — бесцветным голосом ответила Валентина.
Алинке он сказал, что я упала с лестницы в ателье. Она решительно подняла глаза на Лиду.
— Но всё равно я бы терпела. Ради дочери. Если бы не услышала тот разговор позавчера вечером.
Валентина отпила глоток остывшего чая.
— Максим не знал, что я дома. Я должна была быть в ателье, но закрылись пораньше — заказчица не пришла. Я вошла тихо, он разговаривал по телефону в кабинете. Дверь была приоткрыта.
Её голос задрожал.
— Он говорил с кем-то из банка. Договаривался об ипотечном кредите на два миллиона. На меня. «Жена сама всё подпишет, не волнуйтесь», — передразнила она низкий голос мужа. А потом... Потом он сказал собеседнику: «После того, как деньги будут получены, мы с тобой закроем вопрос с моей благоверной. Несчастный случай — штука непредсказуемая. То тормоза откажут, то газ в доме, то ещё что...»
Валентина посмотрела прямо в глаза Лиде.
— Я поняла: это конец. Или убегаю, или умираю. Дождалась, когда он уснёт, и ушла в чём была. Даже шапку не надела — боялась шуршать в прихожей.
Лида молча взяла руку женщины в свою.
— Всё, что у меня есть, — это то, что на мне, — продолжила Валентина. — Паспорт, документы на ателье, банковские карты — всё в сейфе у Максима. Он давно забрал, чтобы «не потеряла». А карту вчера, наверное, уже заблокировал.
Она вздохнула.
— Домой я вернуться не могу. Он убьёт меня, это точно. Но и Аленку там оставлять страшно.
Лида поднялась и решительно отставила чашки.
— У вас есть хоть кто-то, кто мог бы помочь? Родственники? Друзья?
Валентина пожала плечами.
— Подруг давно нет. С родственниками... только мама. Но она до смерти боится Максима.
— Тем не менее, — твёрдо сказала Лида, — нам нужно с ней поговорить. Может, вместе придумаем что-то.
Старый двухэтажный дом на улице Пушкинской выглядел как осколок ушедшей эпохи среди новостроек: кружевные деревянные наличники, палисадник под снегом, дорожка, расчищенная до крыльца — всё дышало уютом и основательностью. Дверь открылась почти сразу после звонка, словно хозяйка ждала за ней. На пороге стояла сухонькая женщина с седыми волосами, аккуратно уложенными в скромную причёску.
Её голубые глаза — копия глаз Валентины — расширились при виде дочери.
— Валечка! — прошептала она, а потом увидела синяки. — Господи, доченька!
Надежда Петровна схватилась за сердце, но тут же взяла себя в руки.
— Быстрее заходите, обе! Не стойте на морозе!
В тесной прихожей пахло пирогами и корицей. Пока они раздевались, хозяйка суетилась вокруг дочери, бормоча что-то под нос. Затем она провела их в комнату — чистую, светлую, с геранью на подоконниках и старой мебелью, хранящей следы многолетней полировки.
— Садитесь, девочки, — Надежда Петровна указала на диван. — Я сейчас чай поставлю.
— Мама, нам не до чая, — мягко остановила её Валентина. — У нас беда.
Старушка опустилась в кресло, сложив руки на коленях.
— Я знаю, доченька. Давно знаю.
Валентина недоверчиво посмотрела на мать.
— Знаешь? О чём?
— Что он тебя бьёт, — тихо произнесла Надежда Петровна, и слёзы покатились по её морщинистым щекам. — Уже года два, как догадываюсь. Эти синяки. Переломанное запястье в прошлом году. Ты всё говорила: упала, ударилась. Но я же мать. Я видела.
Она достала из кармана кофты скомканный платочек и вытерла глаза.
— Почему ничего не сказала? — в голосе Валентины звучала боль.
— Боялась, — призналась Надежда Петровна. — Он мне прямо сказал, когда приезжал как-то: будешь лезть в нашу жизнь — дочь в реку утоплю, и концов не найдут. И посмотрел... так холодно. Я поверила.
Она вдруг упала на колени перед дочерью.
— Прости меня, Валечка. Прости старую трусиху. Я должна была защитить тебя. Вытащить оттуда.
Валентина обняла мать, и они обе заплакали. Лида неловко отвернулась, чувствуя себя лишней в этот момент. Спустя несколько минут Надежда Петровна поднялась, вытирая слёзы.
— Так, хватит распускать нюни, — сказала она с неожиданной твёрдостью.
— Раз уж ты решилась уйти, значит, пора действовать. Что тебе нужно?
Валентина с удивлением посмотрела на преобразившуюся мать.
— Документы. Деньги. Я не могу вернуться домой, мама. Он... он хочет от меня избавиться. Навсегда.
Надежда Петровна охнула, но тут же жала губы в тонкую линию.
— Значит, нужно выманить документы. Если я правильно понимаю, они у него?
Валентина кивнула.
— В сейфе в кабинете. Но как выманить? Он же не отдаст просто так.
Лида, молчавшая всё это время, вдруг подала голос.
— А если ваша мама позвонит ему? Скажет, что вы больны, что лежите у неё? И что нужны документы для оформления больничного?
— Это может сработать, — подхватила Надежда Петровна. — Но он же придёт и увидит, что меня здесь нет, — возразила Валентина.
— Нет, — старушка покачала головой. — Я скажу, что ты очень плохо себя чувствуешь, что у тебя высокая температура. Что врач сказал: постельный режим, никаких движений. И что я позаботилась вызвать врача на дом, но нужны твои документы.
Она выпрямила спину.
— Он поверит. Он знает, что я всегда была удобной тёщей. Никогда не оперечила, во всём соглашалась.
— Вы уверены? — Лида с сомнением посмотрела на хрупкую пожилую женщину. — Это может быть опасно.
— Девочка моя, — Надежда Петровна положила морщинистую руку на колено Лиды, — когда речь идёт о жизни дочери, матери не бояться ничего. Я слишком долго боялась. Хватит.
Валентина порывисто обняла мать.
— Спасибо, мамочка. Но давай всё хорошо продумаем.
Они начали разрабатывать план. Надежда Петровна позвонит Максиму завтра утром — в субботу люди обычно дома. Скажет, что Валентина пришла к ней накануне вечером с высокой температурой, еле держась на ногах. Что она уложила дочь, вызвала знакомого врача, и тот диагностировал сильную простуду с угрозой пневмонии. Для оформления больничного нужны документы.
— А если он заподозрит что-то? — Лида нервно накручивала прядь волос на палец.
— Он не заподозрит, — уверенно сказала Надежда Петровна. — Валя всегда плохо переносила простуду, он знает. К тому же, с его точки зрения, мне нет смысла врать. Я для него — запуганная старуха, которая и слова против не скажет.
Старушка хитро прищурилась.
- Пусть недооценивает. Ему же хуже.
продолжение
👇👇👇