Прошла неделя.
Елена думала, будет хуже. Ждала — вот-вот накроет, как обещала Зина. Истерика, слёзы, бессонница. Но ничего такого не случилось. Просто жизнь стала другой. Тише. Просторнее. И страшно пустой.
Каждое утро она просыпалась в шесть пятнадцать, смотрела на вторую подушку — нетронутую, холодную — и вставала. Душ, кофе, маршрутка. Детская поликлиника. Прививки, осмотры, плачущие малыши, нервные мамы. Дом. Тишина. Сон.
Раньше она ненавидела Генино ворчание за ужином. Теперь ловила себя на том, что включает телевизор просто ради звука. Чтобы не так гулко.
На работе стало легче — сплетни улеглись, появились новые темы. У главврача нашли любовницу, в регистратуре опять скандал из-за очереди, педиатр с третьего участка уволилась без предупреждения. Елена Гусева со своим разводом отошла на второй план. И слава богу.
Только Зина не отставала.
— Значит так, — она влетела в прививочный кабинет в обеденный перерыв, плюхнулась на кушетку. — Я тут подумала. Тебе надо в Тиндер.
— Куда? — Елена подняла глаза от бутерброда.
— В Тиндер. Приложение такое. Листаешь мужиков, если нравится — вправо, не нравится — влево. Спарились — переписываетесь. Моя Ленка так мужа нашла, между прочим.
— Зина, мне сорок пять.
— И что? Там и в шестьдесят сидят. Я читала — женщины за сорок сейчас в тренде. Называется «зрелая привлекательность». Опыт, уверенность, всё такое.
Елена фыркнула.
— Какая уверенность? Я неделю назад узнала, что муж мне три года изменял. Я, оказывается, «никакая». Какой Тиндер?
— Вот поэтому и Тиндер! — Зина подскочила. — Чтобы этот козёл не думал, что ты сидишь и плачешь. Чтобы ты сама себе доказала — ты ещё о-го-го.
— Я не о-го-го. Я уставшая медсестра с лишним весом и сединой.
— Седину закрасим. Вес — ерунда, сейчас это называется «пышные формы», мужики такое любят. А уставшая — ну так выспишься.
Елена покачала головой. Зина была как ураган — шумная, бестактная, невозможная. Но почему-то рядом с ней становилось легче. Может, потому что она не жалела. Не смотрела глазами побитой собаки. Просто говорила как есть.
— Зин, я не готова.
— А когда будешь готова — будет поздно. Пока ты тут киснешь, твой Гена с этой своей… как её… Снежаной — развлекается. Думаешь, он переживает? Да он уже забыл, как тебя зовут.
Это было жестоко. И правда.
— Ладно, — Зина смягчилась. — Не хочешь Тиндер — не надо. Но хоть куда-нибудь выйди. В кино. В кафе. В парк погулять. Ты когда последний раз что-то для себя делала?
Елена задумалась. Для себя? Книжку читала позавчера, но это не считается. В кино ходила… когда? Два года назад, с Катей, на какую-то комедию, которую Катя хотела. В кафе — только с Геной, и то по праздникам, и он всегда выбирал куда.
— Не помню, — честно сказала она.
— Вот! — Зина ткнула в неё пальцем. — Вот это и есть проблема. Ты двадцать лет жила для мужа, для дочки, для работы. А для себя — ни минуты. И теперь не знаешь, кто ты такая без них.
Елена хотела возразить — и не смогла. Потому что Зина была права. Чудовищно, обидно права.
— Завтра суббота, — сказала Зина. — Давай в парк сходим. На набережную. Там кафешка новая открылась, кофе нормальный. Просто погуляем, поболтаем. А?
— Я подумаю.
— Не подумаешь — сделаешь. Я за тобой в десять заеду.
Зина ушла, оставив после себя запах сладких духов и ощущение, что жизнь, может быть, не совсем кончилась.
После обеда народу было немного. Две плановые прививки — малыш восьми месяцев, который даже не пикнул, и трёхлетняя девочка, которая орала так, что слышно было в регистратуре. Мама извинялась, Елена улыбалась — привыкла.
В полчетвёртого дверь открылась — и Елена почувствовала, как ёкнуло сердце.
Маша Фоменко. В розовой куртке, с косичками, с рюкзаком в форме совы. А за ней — он. Андрей. Тот самый свитер, те самые очки, та самая улыбка.
— Здравствуйте! — Маша вбежала первая. — А вы меня помните? Я Маша! Вы мне укол делали, и было совсем не больно!
— Помню, — Елена улыбнулась. — Здравствуй, Маша. И вам здравствуйте.
— Добрый день, — Андрей прикрыл дверь, извиняюще развёл руками. — Мы снова к вам. Реакцию Манту проверить — три дня прошло. Педиатр сказал, можно к вам зайти, вы посмотрите.
— Проходите.
Маша послушно задрала рукав. Елена осмотрела место укола — чуть розоватое, в пределах нормы.
— Всё хорошо. Отрицательная. Я в карточку запишу, а вы к педиатру загляните — она отметку в справку поставит.
— Ура! — Маша подпрыгнула. — Значит, укол не будут делать?
— Не будут.
— А можно мне пластырь? С божьими коровками? Просто так?
Елена рассмеялась — впервые за эту неделю, кажется.
— Можно.
Она достала из ящика пластырь, протянула девочке. Маша прижала его к груди как сокровище.
— Спасибо! Папа, смотри!
— Вижу, — Андрей улыбался, глядя на дочь. Потом перевёл взгляд на Елену. — Спасибо вам. Она после того укола перестала врачей бояться. Всё говорит — «там тётя добрая».
— Тётя доктор! — поправила Маша.
— Тётя доктор, — согласился Андрей. — Извините её. Непосредственная очень.
— Ничего. Это хорошо — непосредственность.
Елена сделала запись в карточке, а сама чувствовала на себе его взгляд. Внимательный, но не навязчивый. Не такой, каким смотрел Гена — оценивающе, будто прикидывая, сколько она стоит. Просто — смотрел.
— Вот, — она протянула карточку. — Всё готово. Здорова ваша Маша.
— Ещё раз спасибо.
Он взял карточку, и снова это мимолётное касание. Тёплая рука. Длинные пальцы.
— До свидания, — Андрей обернулся у двери. — Может, ещё увидимся.
— До свидания.
Маша помахала рукой — уже в третий раз. Дверь закрылась.
Елена сидела, глядя на пустой стул, где только что была девочка в розовой куртке. В кабинете пахло чем-то — не духами, нет. Чем-то чистым, простым. Может, детским шампунем. Может, свежим воздухом с улицы.
Она поймала себя на мысли: а ведь он ни разу не назвал её по имени. И она его — тоже. Он для неё — «отец Маши Фоменко». Она для него — «тётя доктор».
Глупости. Чужой человек. Два раза видела.
Но улыбка его почему-то стояла перед глазами до конца смены.
Вечером квартира встретила тишиной.
Елена включила свет в прихожей, разулась, повесила куртку. Постояла, прислушиваясь. Холодильник гудит. Кран на кухне капает — надо бы починить, но Гена всегда чинил, а она не умеет. Часы тикают.
Тишина.
Раньше в это время Гена уже сидел перед телевизором. Она готовила ужин, он смотрел новости, иногда комментировал — обычно что-нибудь раздражённое. Потом ужинали, потом он снова к телевизору, она — мыть посуду. Потом спать. Изо дня в день. Год за годом.
Скучно? Да. Но привычно. Понятно. Надёжно.
А теперь — что?
Елена прошла на кухню, открыла холодильник. Молоко, сыр, колбаса, помидоры. Готовить не хотелось. Есть — тоже. Она достала молоко, налила в кружку, поставила в микроволновку.
Пока грелось, достала телефон. Никаких сообщений. Катя не писала со вторника — прислала короткое «привет, занята», и всё. Гена не писал вообще. Мать звонила вчера, но Елена не взяла — не было сил слушать про «сама виновата».
Она открыла контакты. Пролистала вниз. Одноклассницы, с которыми не виделась сто лет. Коллеги, с которыми только по работе. Соседка Тамара — но с ней разговаривать не хотелось, она всё выспросит и разнесёт по всему дому.
Кому позвонить? Не с кем поговорить. Двадцать три года замужем — и ни одного близкого человека, кроме мужа и дочки. А теперь муж ушёл, а дочка «не знает, кому верить».
Микроволновка пикнула. Елена достала кружку, обожгла пальцы, выругалась тихонько.
Она села за стол, обхватила кружку ладонями. Горячо. Молоко пахло детством — мама всегда давала тёплое молоко перед сном.
Мама.
Странно. Всю жизнь Елена старалась быть не такой, как мать. Не такой жёсткой, не такой категоричной. Не говорить Кате то, что мать говорила ей — «терпи», «молчи», «женщина должна». И что в итоге? Терпела. Молчала. Была удобной. Двадцать три года делала всё «как положено» — и осталась ни с чем.
А мать, между прочим, до сих пор замужем. Отец — вечно всем недовольный, грубый — но рядом. Шестьдесят лет брака в этом году. Может, она была права? Может, надо было терпеть и дальше?
Елена отхлебнула молока. Нет. Нет, нет, нет. Если бы Гена не ушёл — что? Ещё двадцать лет того же самого? «Лена, подай», «Лена, принеси», «Лена, почему ужин холодный»? Три года изменял — и изменял бы дальше, пока не нашёл кого-то ещё моложе. А она бы так и не узнала. Удобная жена. Мебель.
Лучше так. Лучше эта пустота, чем та ложь.
Наверное.
Она встала, подошла к окну. Фонарь горел, дождя не было — редкость для мая. Во дворе мальчишки гоняли мяч, несмотря на поздний час. Чья-то собака лаяла. Жизнь продолжалась.
Зина права. Надо что-то делать. Нельзя так — приходить домой и смотреть в стену. Нельзя ждать, пока накроет. Надо… что?
Что она вообще хочет?
Елена задумалась — и поняла, что не знает. Не помнит, когда последний раз спрашивала себя об этом. Чего ты хочешь, Елена Васильевна? Не для мужа, не для дочки, не для работы — для себя?
Тишина в ответ.
Раньше хотела… что? Когда-то, давно, в юности — мечтала путешествовать. Море увидеть. Она ни разу не была на море. Гена не любил жару, а одной ехать — как-то неловко, что люди скажут.
Ещё хотела научиться играть на пианино. В детстве не было денег на музыкалку, потом — не до того. Может, теперь?
Господи, о чём она думает. Ей сорок пять. Какое пианино.
Телефон зазвонил — Елена вздрогнула, расплескала молоко. На экране — Катя.
— Алло?
— Мам, привет. — Голос дочери был другим. Мягче. — Ты как?
— Нормально. Ты?
— Мам… — пауза. — Я поговорила с папой. Ещё раз. Подробнее.
Елена молчала. Ждала.
— Он… он мне рассказал про эту Снежану. Что у них серьёзно. Что он её любит. Что с тобой — давно всё умерло.
— Понятно.
— Мам, я не знаю, что думать. Я всю жизнь считала… ну, что вы нормальная семья. Что вы любите друг друга. А оказывается…
— Оказывается — что?
Катя вздохнула.
— Оказывается, я ничего не знала. Ни про вас, ни про папу. Он мне такое рассказывает — а я смотрю и не узнаю его. Как будто чужой человек.
Елена стиснула кружку. Вот оно. Катя начала видеть.
— Мам, я не говорю, что он во всём виноват. Но то, что он сделал… три года врать. Это… — она запнулась. — Это нечестно.
— Нечестно, — эхом отозвалась Елена.
— В общем… я просто хотела сказать. Мне нужно время всё это переварить. Но я на твоей стороне. Ну, то есть не против папы — просто… с тобой. Рядом.
У Елены защипало в глазах.
— Спасибо, Катюш.
— Мам, ты плачешь?
— Нет. Молоко горячее, глаза слезятся.
— Врёшь, — в голосе Кати послышалась улыбка. — Ладно, я побегу. Завтра позвоню. Может, заеду на выходных. Посидим нормально, поговорим. Да?
— Да.
— Пока, мам. Держись там.
— Пока.
Елена положила телефон. Слёзы всё-таки потекли — первые за всю неделю. Не от горя, не от жалости к себе. От облегчения. Катя — рядом. Катя — с ней.
Может, не всё потеряно.
Она вытерла щёки, допила остывшее молоко, помыла кружку. Потом достала телефон и написала Зине:
«Завтра в десять. Жду».
Ответ пришёл через секунду:
«!!! Наконец-то!!! Оденься понарядней!!!»
Елена усмехнулась. Понарядней. Она уже не помнила, когда последний раз одевалась «понарядней».
Может, завтра вспомнит.