Утро навалилось гудком будильника — как всегда, в шесть пятнадцать. Елена открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему лежит на диване в гостиной, почему болит шея и почему так холодно.
Потом вспомнила.
Она так и не дошла до спальни. Сидела в прихожей, потом выключила наконец борщ — чёрная каша пригорела к кастрюле намертво, пришлось выбросить. Потом легла на диван «на минутку» — и провалилась.
Телефон показывал три пропущенных от Кати. Все ночью, после полуночи. И одно сообщение: «Мам, я завтра приеду. Нам надо поговорить».
Надо поговорить. Что это значит — хорошее или плохое? С Катей никогда не знаешь.
Елена села, потёрла затёкшую шею. Тело ныло, будто её всю ночь били. В голове было мутно, мысли ворочались медленно, как рыбы подо льдом.
На работу. Надо на работу.
Она встала, побрела в ванную. Из зеркала смотрела незнакомая женщина — серое лицо, мешки под глазами, волосы торчат во все стороны. Сорок пять лет. Брошенная жена. Никакая, ни рыба ни мясо — так он сказал?
Руки сами потянулись к полке, где стояла его пена для бритья, его станок, его лосьон — тот самый, с резким запахом, который она терпеть не могла, но молчала двадцать лет.
Елена сгребла всё в мусорное ведро. Потом достала. Потом снова бросила.
Душ. Кофе. Собраться.
Она проделала всё на автомате — то же, что делала каждое утро последние пятнадцать лет. Те же движения, тот же порядок. Только теперь не надо было готовить завтрак на двоих. Не надо было гладить ему рубашку. Не надо было проверять, положила ли бутерброды в его сумку.
От этой мысли стало не легче — хуже. Пусто.
На улице сеял мелкий дождь. Елена вышла из подъезда и на секунду замерла: на парковке не было Гениной машины. Вчера была, когда он приехал. А теперь — пустое место, мокрый асфальт, лужа в рытвине.
Ушёл. Правда ушёл.
Она моргнула, переложила сумку в другую руку и пошла к остановке. Семнадцать минут на маршрутке, потом три минуты пешком. Каждый день. Пятнадцать лет.
В маршрутке было тесно и пахло мокрой одеждой. Елена прижалась к окну, смотрела на проплывающие дома и думала: а что теперь? Что делать вечером, когда не надо ждать с работы? О чём думать, когда не надо гадать — в каком он настроении? Чем заполнить тишину, когда некому ворчать, что телевизор слишком громко?
Двадцать три года она была «жена Гусева». А теперь — кто?
Детская поликлиника встретила привычным запахом — хлорка, лекарства и чуть-чуть столовский борщ из подвала. А ещё — детский плач откуда-то из коридора. Как всегда.
Елена переобулась в подсобке, надела белый халат, глянула в маленькое зеркальце на стене. Бледная. Ну и пусть.
Зина была уже на месте — гремела чем-то в своём кабинете по соседству. Она работала медсестрой у педиатра на втором участке.
— О, Ленка! Привет! — она высунулась в коридор. — Слушай, у меня спирт закончился, одолжи флакон, а? В четверг вернут, обещали.
— Возьми, — Елена кивнула на шкаф. — В нижнем ящике.
— Ты чего такая? — Зина прищурилась. — Не выспалась?
— Вроде того.
Врать не хотелось. Говорить правду — тем более. Елена надеялась, что удастся просто пережить этот день, а там видно будет.
Не удалось.
К обеду знала вся поликлиника.
Кто разнёс — непонятно. Может, соседка видела, как Гена выносил сумку. Может, Снежана похвасталась подругам. Может, сам Гена — у них общие знакомые, город маленький.
Серпухов — это вам не Москва. Здесь чужая жизнь — главное развлечение.
Сначала Елена заметила взгляды. В столовой — обернулись две медсестры из регистратуры, зашептались. В коридоре — санитарка тётя Валя посмотрела с таким сочувствием, что захотелось сквозь землю провалиться.
Потом потянулись сочувствующие.
— Леночка, — главная медсестра Антонина Сергеевна положила руку ей на плечо, — вы держитесь. Мужчины — они все… ну, вы понимаете. Если что — я рядом.
Что — если что? Елена кивнула, выдавила улыбку.
— Лен, — участковая Наташа из третьего кабинета, с которой они раз в год разговаривали. — Я слышала про Геннадия. Какой кошмар. Ты такая молодец, что держишься. Я бы на твоём месте…
Но Елена так и не узнала, что бы Наташа сделала на её месте — в кабинет постучали, вошла мама с ребёнком на прививку, и Наташа упорхнула.
К трём часам Елена чувствовала себя музейным экспонатом. На неё смотрели, её жалели, о ней шептались. И всем было интересно — что за Снежана, сколько ей лет, давно ли у них, а Лена знала или нет?
Не знала. Дура слепая, вот и не знала.
— Так, — Зина влетела в кабинет, закрыла дверь, прислонилась спиной. — Рассказывай. Только по-человечески, а не как этим грымзам.
Елена отложила шприц, который крутила в руках.
— Вчера пришёл. Сказал — ухожу. Собрал вещи. Ушёл.
— Вот козёл, — Зина села напротив, хлопнула ладонью по столу. — Вот же козлина. К кому?
— Снежана. Бухгалтер с завода.
— Снежана? Сугробова, что ли? Крашеная такая, с ногтями? — Зина присвистнула. — Ну ты даёшь. Она ж ему в дочки годится.
— Ей тридцать два.
— Тридцать два, сорок два — какая разница. Мужик в пятьдесят полез за молодым мясом, классика. — Зина помолчала, посмотрела внимательно. — Ты как?
— Не знаю, — честно сказала Елена. — Никак. Пусто.
— Это шок. Потом накроет, готовься. — Зина похлопала её по руке. — Слушай, хочешь — после смены ко мне? Посидим, выпьем. Не одной же тебе в пустой квартире.
— Катя приедет.
— А, ну тогда ладно. Но если что — звони. Хоть в три ночи.
Елена кивнула. В горле стоял ком. Хотелось сказать спасибо, но боялась — если откроет рот, то не удержится, заплачет прямо здесь, в прививочном кабинете, где через пять минут придёт мама с ребёнком.
Зина поняла без слов. Встала, сжала ей плечо, вышла.
В полчетвёртого дверь открылась — и вошёл мужчина с девочкой.
Елена подняла глаза от бумаг. Высокий, худощавый, тёмные волосы чуть длиннее, чем обычно носят. Очки в тонкой оправе, внимательный взгляд. Одет просто — джинсы, растянутый свитер под курткой. На вид — лет тридцать пять, может меньше.
Девочка держала его за руку и смотрела на Елену с тем настороженным выражением, с каким дети смотрят на врачей.
— Здравствуйте, — мужчина улыбнулся, и лицо его изменилось — стало мягче, моложе. — Мы на прививку от гриппа. Фоменко Мария, семь лет. Педиатр направил.
— Здравствуйте. Направление с собой?
— Да, вот, — он протянул бумагу.
Елена проверила — всё в порядке, осмотр пройден, противопоказаний нет.
— Раздеваться не надо, только рукав закатай, — она обратилась к девочке. — Как тебя зовут?
— Маша, — тихо сказала девочка и спряталась за отца.
— Машенька, не бойся, — мужчина присел перед ней на корточки. — Помнишь, мы договорились? Чик — и всё. А потом мороженое.
— А не больно?
— Тётя доктор очень аккуратная, видишь? У неё руки добрые.
Елена почувствовала, как что-то дрогнуло в груди. Добрые руки. Когда ей последний раз говорили что-то хорошее? Не «подай», «принеси», «почему опять борщ» — а просто хорошее?
— Я постараюсь, чтобы совсем не больно, — сказала она Маше. — Ты пока на папу смотри, ладно? И считай до трёх.
Маша кивнула, вцепилась в отцовскую руку. Мужчина встал рядом, придерживая дочь за плечи.
— Раз, — начала Елена, протирая спиртом маленькое плечо.
— Два, — подхватила Маша, зажмурившись.
Укол. Быстрый, точный — Елена пятнадцать лет ставила прививки детям, рука набита.
— Три! — Маша открыла глаза. — Всё?!
— Всё, — Елена заклеила место укола пластырем с божьими коровками. — Ты молодец. Даже не пикнула.
— Я боялась, — призналась Маша. — Но папа сказал, что храбрость — это когда боишься и всё равно делаешь. Правда, пап?
— Правда, — мужчина взъерошил ей волосы, и столько в этом жесте было нежности, что Елена отвернулась к столу. Начала записывать в карту.
— Спасибо, — сказал он. — Правда, спасибо. Маша врачей боится с тех пор, как… — он осёкся. — В общем, боится. А вы так легко справились.
— Дети чувствуют, когда их не торопят, — Елена улыбнулась.
Их пальцы соприкоснулись на секунду, когда она отдавала направление с отметкой. Его рука была тёплой. Большая ладонь, длинные пальцы, чуть шершавые — то ли от мела, то ли от работы по дому.
— До свидания, — сказал он.
— До свидания, тётя доктор! — Маша помахала рукой.
Дверь закрылась.
Елена сидела, глядя на стул, где только что была девочка. Фоменко Мария Андреевна, семь лет. Адрес — Ивановские дворики, это новостройки на окраине. В графе «мать» в карточке — прочерк. В графе «законный представитель» — Фоменко Андрей Михайлович, отец.
Прочерк.
Она вдруг подумала: а ведь у него тоже своя история. Свои шрамы. Дочка без матери. Глаза усталые, хоть и улыбается. И свитер этот растянутый — явно некому сказать, чтобы надел нормальный.
Глупая мысль. Чужой человек. Один раз увидела — и забудет.
Но руки его она почему-то запомнила.
Катя ждала её у подъезда. Стояла под козырьком, пряталась от дождя, и лицо у неё было такое, что Елена сразу поняла: разговор будет тяжёлый.
— Привет, — Катя не обняла, не поцеловала. Просто пошла рядом к двери. — Долго ты.
— Работа.
В квартире Катя прошлась по комнатам, будто проверяла — всё ли на месте. Остановилась у книжного шкафа, где раньше стояли Генины кубки с заводских соревнований. Забрал.
— Чай будешь? — спросила Елена.
— Нет. — Катя села на диван, сложила руки на груди. — Мам, объясни мне. Что случилось? Нормально.
— Я тебе вчера сказала. Папа ушёл.
— Это я поняла. Я не поняла — почему.
Елена опустилась на стул напротив. Как объяснить двадцать три года в трёх предложениях? Как рассказать дочери, что её отец — не тот человек, каким она его видела?
— Он сказал… что три года думал. Что мы чужие. Что ему… — она запнулась. — Что я никакая.
— Так и сказал?
— Так.
Катя молчала. Лицо у неё было странное — не злое, не грустное. Сосредоточенное.
— Мам, — наконец сказала она. — Я звонила папе.
— И что?
— Он говорит другое.
Елена почувствовала, как холодеет внутри. Вот оно. То, чего она боялась.
— Что — другое?
— Что вы давно не ладите. Что ты его пилила постоянно. Что дома с тобой невозможно было жить — вечно недовольная, вечно всё не так.
— Катя…
— Подожди. — Дочь подняла руку. — Я не говорю, что он прав. Я говорю, что он так сказал.
— И ты ему веришь?
Пауза. Длинная, мучительная.
— Я не знаю, кому верить. Я слышу две разные истории.
Елена закрыла глаза. Двадцать два года она растила эту девочку. Ночами не спала, когда болела. Бегала по врачам. Помогала с уроками, хотя сама ничего не понимала в этой алгебре. Отказывала себе в новом пальто, чтобы Кате — кроссовки как у всех.
А теперь дочь сидит напротив и говорит: «Не знаю, кому верить».
— Мам, — Катя подалась вперёд. — Может, вам просто надо поговорить? Нормально, без эмоций. Может, он погорячился. Ну, бывает. Двадцать три года — это же не шутка. Может…
— Он живёт с другой женщиной, — тихо сказала Елена. — Три года встречался с ней. Пока я готовила ему ужины и гладила рубашки. Три года врал мне в глаза.
Катя откинулась назад.
— Три года?
— Так он сказал.
— Это… — она покачала головой. — Это другое. Подожди. Три года?
— Да.
Молчание. Катя смотрела куда-то в стену, и Елена видела, как в её голове что-то перестраивается. Рушится картинка идеального папы. Или нет?
— Ладно, — Катя встала. — Мне надо подумать.
— Катюша…
— Мам, не сейчас. — Она уже шла к двери. — Мне правда надо это переварить. Я позвоню.
Дверь хлопнула.
Елена осталась сидеть. Дочь приехала и уехала. Не обняла. Не сказала «держись». Не спросила, как она себя чувствует. Только — «папа говорит другое».
Господи. За что?
Телефон зазвонил. На экране — «Мама».
Елена помедлила. Потом ответила. Деваться некуда.
— Лена! — голос Валентины Ивановны был встревоженным. — Мне только что соседка Клава сказала — правда, что Гена от тебя ушёл?!
— Правда, мама.
— Господи Иисусе! — пауза, шорох, мать явно села. — Как же так? Вы же столько лет! Он же приличный человек!
— Мама…
— Лена, — голос матери стал строгим. — Ты что-то сделала? Ты его довела? Я же тебя учила — мужа надо беречь! Надо терпеть! У вас ребёнок! То есть, Катя взрослая, но всё равно — семья!
— Мама, он три года жил с другой.
— Ну и что?! — мать повысила голос. — Мужики — они все такие! Отец твой тоже, думаешь, святой был? Но я терпела! И ты терпи! Он же тебя не бил, не пил — чего тебе ещё надо было?
Елена молчала. Слушала. Как в детстве — когда мать отчитывала её за тройку, за порванный фартук, за то, что «опять витаешь в облаках».
— Ты всегда была такая, — продолжала мать. — Гордая. Слова поперёк не скажи. Вот и досиделась. Сорок пять лет — кому ты теперь нужна? Будешь одна куковать, как сыч.
— Мама, я устала. Давай завтра поговорим.
— Завтра! — мать фыркнула. — Завтра она поговорит. А я, значит, переживай тут. Ладно, Лена. Но ты подумай — может, ещё не поздно. Позвони ему, попроси прощения…
— За что?
— Найди за что! Мужчина всегда прав, даже когда не прав. Это жизнь.
— Спокойной ночи, мама.
Елена нажала отбой. Положила телефон на стол. Руки дрожали.
Как положено. Терпи. Мужа надо беречь. Кому ты теперь нужна.
Она встала, подошла к окну. Во дворе горел фонарь, бросая жёлтое пятно на мокрый асфальт. Дождь всё шёл.
Сорок пять лет. Брошенная жена. Дочь не знает, кому верить. Мать советует просить прощения — за то, что муж изменял три года.
Где-то там, в новостройках на окраине, мужчина с усталыми глазами укладывает спать дочку без матери. У него тоже всё не просто. У всех не просто.
Но почему-то именно сейчас, впервые за день, Елена почувствовала что-то кроме пустоты.
Завтра надо на работу. Прививки, осмотры, детский плач и мамины тревоги. Восемь утра — первый приём.
И может быть — может быть — девочка с божьими коровками на пластыре придёт снова.
И, может быть, — может быть — девочка с божьими коровками на пластыре придёт снова.