На кухонном столе стояла сахарница. Обычная, стеклянная, с отколотым носиком, купленная в ИКЕА шесть лет назад. Наталья смотрела на неё так, будто это была граната с выдернутой чекой. Сахарница стояла слева от чайника. Вчера она стояла справа. Позавчера — в центре. Каждое утро последние три месяца Наталья находила её в новом месте, и каждое утро это означало одно: невидимая война продолжается.
За её спиной, за кухонным столом, сидела Вера Павловна. Она шумно прихлебывала чай из блюдца — привычка, которую она принесла с собой вместе с тремя чемоданами и фикусом два года назад.
— Опять ты, Наташенька, сахарницу не на место поставила, — скрипучим, нарочито ласковым голосом произнесла свекровь. — Я же говорила: сахар должен стоять слева от чайника, а соль — справа. По фэн-шую так энергия денег в дом идет. А у вас вечно всё кувырком, потому и Ромашка мой на работе горбатится, а миллионов не видит.
Наталья медленно повернулась. Взгляд её упал на мужа. Роман сидел, уткнувшись в тарелку с кашей, и делал вид, что его здесь нет. Он освоил искусство быть невидимкой в собственном доме в совершенстве.
— Вера Павловна, — тихо начала Наталья, стараясь, чтобы голос не сорвался на крик. — Эту кухню проектировала я. И расставляла вещи здесь я. И сахарница будет стоять там, где удобно мне.
Свекровь театрально вздохнула, приложив руку к груди, там, где под вязаной кофтой прятался массивный нательный крест.
— Вот так всегда. Слово матери — пустой звук. Я же добра хочу, учу вас, неразумных. Я жизнь прожила, я знаю. А ты всё огрызаешься. Рома, сынок, ну хоть ты ей скажи. У меня от её тона давление сразу скачет.
Роман поднял усталые глаза.
— Наташ, ну правда, какая разница, где стоит сахар? Маме так удобнее. Переставь ты его, тебе жалко что ли?
Что-то внутри Натальи оборвалось. Резко, как натянутая струна.
Это было не про сахар. И не про соль. Это было про два года ада. Про переставленную мебель в спальне, пока они были на работе («Кровать должна смотреть на восток!»). Про выброшенное любимое платье («Оно тебя полнило и выглядело вульгарно»). Про бесконечные нравоучения, подслушанные разговоры и вечное присутствие третьего лишнего в их трёшке, взятой в ипотеку, которую платила в основном Наталья, так как её зарплата финансового аналитика была вдвое выше зарплаты Романа.
Вера Павловна переехала к ним «временно», пока в её квартире в соседнем городе шел ремонт. Ремонт закончился полтора года назад. Квартиру свекровь тихонько сдала, деньги складывала на накопительный счёт, а уезжать не собиралась. Ей было удобно: готовить не нужно, убирать не нужно, за коммунальные услуги платить не нужно, ещё и свободные уши для жалоб всегда под боком.
Наталья подошла к столу, взяла сахарницу и с грохотом поставила её на середину стола.
— Всё. Хватит.
— Что «хватит»? — не поняла свекровь, застыв с блюдцем у рта.
— Хватит этого цирка. Рома, доедай. Нам нужно поговорить. Всем троим. Прямо сейчас.
Наталья села напротив свекрови. В её глазах больше не было ни страха показаться грубой, ни желания угодить, ни жалости. Там был холодный расчет.
— Вера Павловна, ситуация следующая. Мы с Романом хотим жить своей семьей. Одни. Без вашего руководства, без фэн-шуя и без контроля. Вы живете у нас два года. Изначально договор был на три месяца.
Свекровь сжала губы, её лицо начало наливаться красным — верный признак готовящейся истерики.
— Выгоняешь? Мать родную, старуху больную, на улицу выгоняешь? Рома! Ты слышишь?
— Мама, подожди, — Роман попытался вмешаться, но Наталья жестом остановила его.
— Никто никого не выгоняет на улицу. У вас есть своя квартира, которая сейчас сдается. У вас есть накопления. Но я понимаю, что переезд — дело сложное. Поэтому я предлагаю вам очень хорошие условия.
Наталья достала из кармана домашнего халата сложенный лист бумаги и разгладила его на столе.
— Вот план. Сегодня десятое января. Я даю вам ровно три месяца. До десятого апреля. За это время мы должны найти вам жилье здесь, в нашем городе, если вы не хотите возвращаться к себе. Я готова оплатить риелтора. Я готова оплатить переезд. И самое главное — я оплачу вам аренду квартиры за первые полгода вперед. Любой квартиры, которую вы выберете в пределах разумного бюджета. Три месяца, Вера Павловна. Девяносто дней.
Свекровь задохнулась от возмущения. Она переводила взгляд с невестки на сына, ища поддержки.
— Рома! Она смеет мне условия ставить? В твоем доме?
— В нашем доме, мама, — тихо поправил Роман, но тут же сжался под взглядом матери.
— Я не прислуга в собственной квартире! — отчеканила Наталья, глядя женщине прямо в глаза. — Я хозяйка здесь. Я жена Романа. И я хочу ходить по своему дому в чём захочу, а не в скафандре. Я хочу готовить то, что люблю я, а не то, что полезно для вашего желудка. Время пошло. Сегодня первый день.
Вера Павловна картинно схватилась за сердце, закатила глаза и начала заваливаться на бок, прямо на кухонный уголок. Роман вскочил, бросился за тонометром, начал суетиться, капать корвалол. Наталья сидела неподвижно. Она знала этот спектакль наизусть. Давление у Веры Павловны было, как у космонавта — 120 на 80, Наталья проверяла электронный тонометр в сервисе, думая, что он сломан, пока однажды не перемерила давление спящей свекрови.
— Спектакль окончен, — сухо сказала Наталья, вставая. — Я на работу. Вечером жду варианты районов, где вы хотели бы жить.
День прошел в рабочей суете, но мысли Натальи всё время возвращались домой. Она понимала, что объявила войну. И враг был хитёр, опытен и не имел принципов. Вечером, вернувшись домой, она обнаружила тишину. Свекровь лежала в своей комнате (бывшей детской, которую они планировали для будущего ребенка) с мокрым полотенцем на лбу. Роман ходил на цыпочках.
— Ей очень плохо, Наташ, — шепотом сказал муж на кухне. — Зачем ты так резко? Может, как-то помягче надо было?
— Рома, мягко мы пробовали два года. Ты хочешь развода?
Роман испуганно посмотрел на жену.
— Нет, конечно! Я люблю тебя.
— Тогда ты должен понять. Или мы живем одни, или я ухожу. Третьего не дано. Я дала ей идеальные условия. Кто еще оплатит полгода аренды?
Началась осада. Наталья действовала методично. Каждые выходные она составляла список квартир. Светлых, чистых, с ремонтом, рядом с парками и магазинами. Она возила Веру Павловну на просмотры на своей машине.
Но каждый раз повторялось одно и то же.
В первой квартире Вера Павловна сморщила нос еще на пороге:
— Здесь пахнет смертью. Тут точно кто-то умер. У меня аура слабая, я тут загнусь через неделю.
Риелтор, молодая девушка, только глазами хлопала, уверяя, что дом новый.
— Милочка, ты меня не учи, я жизнь вижу насквозь! — отрезала свекровь.
Во второй квартире, чудесной однушке с лоджией, Веру Павловну не устроил вид из окна.
— На помойку окна! Это же грязь, крысы!
— Вера Павловна, это не помойка, это закрытая площадка для раздельного сбора мусора, современная, чистая, — пыталась объяснить Наталья.
— Мусор он и есть мусор. Хочешь, чтобы я дышала гнилью?
Третья квартира была на втором этаже.
— Низко! Воры залезут!
Четвертая — на девятом.
— Высоко! Лифт сломается, я пешком не дойду, сердце станет!
Наталья молчала. Она просто доставала свой блокнот и записывала: «Вариант 4. Отказ. Причина: высокий этаж». Вечером она дублировала это в таблицу на ноутбуке.
Февраль принес с собой холодные дожди и новый виток тактики свекрови. Она перестала ездить на просмотры, ссылаясь на обострение артрита, мигрени, гастрита и «блуждающего нерва». Зато она часами висела на телефоне.
Однажды Наталья вернулась с работы раньше обычного. Дверь открыла бесшумно — смазала петли еще неделю назад. Из комнаты свекрови доносился её скорбный, полный трагизма голос.
— ...Да, Светочка, выгоняет. Прямо на мороз. Говорит, собирай манатки и вали под забор. Рома? А что Рома... Он подкаблучник, она его приворожила, точно тебе говорю. Глаза стеклянные, матери родной слово поперек сказать боится. Я уж и так стараюсь не отсвечивать, хлебушка корочку съем и сижу в уголке, а она ходит, зыркает, как волчица... Квартиру мне ищут? Ой, не смеши. Возила меня в какой-то притон наркоманский, там шприцы на полу валялись. Специально хочет меня в гроб загнать, чтобы наследство получить...
Наталья стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Она слушала ещё десять минут. За это время узнала, что она гулящая, что детей у них нет, потому что она делала аборты (ложь, они просто планировали карьеру сначала), и что она морит свекровь голодом.
Наталья ничего не сказала. Но на следующий день она записала основные тезисы разговора в свой блокнот. Даты. Имена. Конкретные фразы. На всякий случай.
Март стал самым тяжелым. Срок истекал. Вера Павловна сменила тактику с жалоб на агрессивное игнорирование. Она вела себя так, будто никакого разговора десятого января не было. Она покупала новые шторы в свою комнату, пересаживала цветы, обсуждала, как они будут отмечать Пасху все вместе.
— Я заказала кулич в той хорошей пекарне, — радостно сообщила она за ужином в середине марта. — С изюмом, как Ромочка любит.
— Вера Павловна, — ледяным тоном прервала её Наталья. — Кулич вы будете есть в своей новой квартире. Осталось три недели. Вы выбрали вариант на улице Ленина? Тот, который мы смотрели по фотографиям?
Свекровь звонко рассмеялась, будто Наталья сказала глупую шутку.
— Ой, Наташа, не смеши. Какая улица Ленина? Там же трамваи ходят, грохот. И вообще, я передумала переезжать весной. Примета плохая. Вот летом, когда тепло станет, тогда и посмотрим.
— Срок — десятое апреля, — отчеканила Наталья.
Роман сидел, опустив голову. Позже, в спальне, он попытался начать разговор.
— Нат, ну может правда... Весна ведь холодная ещё. Куда она пойдет?
— Рома, я нашла ей пять отличных вариантов. Пять! Она отказалась от всех по абсурдным причинам. Я договорилась с хозяйкой квартиры на Ленина, она готова ждать до десятого числа. Если твоя мама не переезжает, переезжаю я. И подаю на развод. Ты меня слышишь? Я больше не могу. Я хочу приходить домой и отдыхать, а не воевать.
Роман молчал долго. Потом тяжело вздохнул и обнял жену.
— Я поговорю с ней. Обещаю.
Но разговор сына с матерью закончился предсказуемо: слезами, обвинениями в предательстве и сердечными каплями. Вера Павловна была уверена: они не посмеют. Попугают и успокоятся.
А потом случилось то, что окончательно перевернуло всё.
Третьего апреля Наталья вернулась с работы и увидела на столе листок. Почерк Романа, нервный, неровный: «Уехал к маме. Ей плохо. Вызвали скорую. Позвоню позже».
Сердце ухнуло вниз. Наталья схватила телефон. Роман не отвечал. Она позвонила Вере Павловне — сбросили. Через пять минут пришло сообщение от Романа: «Всё нормально. Давление подскочило. Оставили в стационаре на обследование. Я с ней».
Наталья приехала в больницу через сорок минут. В коридоре кардиологического отделения сидел Роман, бледный, с красными глазами.
— Как она?
— Врачи говорят, ничего серьезного. Но оставили на два дня, понаблюдать. Наташ, я... Мне так страшно было. Думал, всё, потеряю её.
Наталья обняла мужа. А внутри всё похолодело. Она поняла: это новая игра. Свекровь перешла на следующий уровень.
На следующий день Роман весь день провел в больнице. Наталья приехала вечером. У палаты она столкнулась с соседкой Веры Павловны по палате — полной женщиной лет шестидесяти, выходившей покурить.
— Вы к Вере? — спросила та. — Она ваша?
— Свекровь, — коротко ответила Наталья.
— Ох, милая, — женщина участливо посмотрела на неё. — Слушайте, я вам как есть скажу. Я тут третий день лежу, с инфарктом поступила. Вашей свекрови ничего нет. Совсем. Я слышала, как она вчера ночью по телефону с кем-то говорила: «Ну всё, теперь они меня не выгонят. Придется пожить тут недельку, зато потом Ромка никуда меня не отпустит». А утром врачам жаловалась, что сердце колет. Они ЭКГ сделали — чистое. Анализы — идеальные. Вы уж меня извините, не мое дело, но обманывает она вас.
Наталья стояла в коридоре больницы, и мир вокруг качнулся. Не от новости — она и так знала. А от осознания, как далеко готова зайти Вера Павловна. Больница. Врачи. Обследования. Обман на таком уровне.
Она не пошла в палату. Развернулась и ушла.
Дома Наталья достала блокнот. Выписала всё: даты фальшивых приступов, свидетельство соседки по палате, записи разговоров с подругами. И внизу подвела черту.
Когда Роман вернулся поздно вечером, она сидела за кухонным столом.
— Мне нужно тебе кое-что показать, — сказала она.
Он сел напротив. Наталья молча положила перед ним блокнот. Роман читал долго. Сначала непонимающе, потом всё быстрее. Когда дошел до записи про больницу, его руки задрожали.
— Откуда ты...
— Соседка по палате. Она сама мне рассказала.
— Не может быть. Мама не могла... Это больница, Наташ! Врачи, обследования!
— Именно поэтому она так и сделала. Чтобы ты поверил. Рома, ты можешь позвонить в больницу завтра и попросить результаты её обследований. Они обязаны дать их родственникам.
Роман сидел, уставившись в блокнот. Потом резко встал и вышел на балкон. Наталья не пошла за ним. Она знала: ему нужно время.
Он вернулся через час. Лицо было другим. Как будто повзрослевшим за эти минуты.
— Я позвоню утром, — глухо сказал он. — Если ты права... Если она правда... Наташ, я не знаю, что я сделаю. Но если ты права, она уедет. Даже если мне придется самому везти её вещи.
Наталья обняла его. И впервые за два года почувствовала, что они на одной стороне.
Утром Роман позвонил в больницу. Вечером он пришел домой с распечаткой результатов. ЭКГ — норма. Анализы — норма. Заключение: «Жалобы на боли в сердце. Объективных данных за кардиологическую патологию не выявлено. Рекомендовано наблюдение у невролога и психотерапевта».
Он положил бумаги на стол и сел.
— Она меня обманывала, — сказал он. — Всю жизнь. Все эти приступы, болезни, капли... Она просто играла. Чтобы я чувствовал себя виноватым.
Наталья молчала. Ничего не говорила. Просто была рядом.
— Завтра она выписывается, — продолжил Роман. — Я заберу её. И мы приедем сюда. А потом я отвезу её на Ленина. Сам.
Девятого апреля, за день до истечения срока, Роман привез мать домой. Вера Павловна вошла в квартиру с видом победительницы.
— Ну вот, — сказала она, снимая пальто. — Всё это ваше дурацкое требование ни к чему не привело. Я же говорила: семья должна быть вместе. Наташенька, может, хватит упрямиться? Давай жить дружно.
— Собирай вещи, мама, — тихо сказал Роман.
Вера Павловна обернулась.
— Что?
— Собирай вещи. Сейчас. У тебя час.
— Рома, что за шутки? Я только из больницы! Мне нужен покой!
— В больнице тебе ничего не было. Я видел результаты анализов. Ты обманывала меня.
Лицо Веры Павловны изменилось. Маска заботливой больной матери треснула.
— Ну и что? — выплюнула она. — Всего лишь небольшое преувеличение. Я хотела, чтобы ты понял, как тебе повезло со мной! Чтобы ты ценил!
— Ты врала про больницу. Ты врала про давление. Ты обманывала меня тридцать лет, чтобы контролировать. Но это закончилось.
— Посмеешь выгнать мать?!
— Да, — просто сказал Роман. — Посмею. Потому что ты не мать. Ты манипулятор. А я устал быть марионеткой.
Вера Павловна металась между яростью и попытками разжалобить. Она пробовала всё: слёзы, угрозы, обещания измениться. Но Роман был непреклонен.
Через два часа такси увезло её вещи на улицу Ленина. Вера Павловна уехала следом, не попрощавшись. Только на пороге обернулась:
— Пожалеете оба.
Дверь закрылась. Роман прислонился к ней спиной и медленно опустился на пол прямо в прихожей. Наталья села рядом.
— Ты как? — тихо спросила она.
— Пусто, — ответил он. — Как будто у меня вырезали часть жизни. Но знаешь что странно? Одновременно легко. Как будто я всю жизнь тащил чемодан, а теперь его нет.
Наталья взяла его за руку.
— Мы справимся.
— Справимся, — эхом повторил он.
На следующий день они вызвали мастера и заменили замок. Старые ключи Вера Павловна забрать отказалась — «Забудь, что у тебя была мать».
Прошло четыре месяца. Вера Павловна так и жила в съемной квартире. Она звонила Роману, жаловалась на соседей, на погоду, на жизнь, но он научился говорить «нет». Он приезжал к ней раз в две недели, привозил продукты, оплачивал счета, но никогда не оставался дольше часа.
Однажды, разбирая старые бумаги, Наталья наткнулась на тот самый лист с ультиматумом и планом переезда. Она хотела порвать его и выбросить, но потом передумала. Сложила аккуратно и убрала в дальний ящик стола. Как напоминание о том, что свобода — это не подарок. Свобода — это то, за что иногда приходится воевать, даже с самыми близкими людьми. И побеждает в этой войне не тот, кто громче кричит, а тот, кто не боится отстаивать свои границы.
Наталья посмотрела в окно. Август дарил городу последние жаркие дни. В квартире пахло свежезаваренным кофе и пирогом с яблоками. На кухонном столе стояла сахарница. Справа от чайника. Или слева? Наталья уже не помнила, как было «правильно» по фэн-шую. Она поставила её так, как ей было удобно. И это было единственное правило, которое теперь имело значение.