Если вы смотрели «Великолепный век», то наверняка помните Гюльфем-хатун. В сериале она предстает этакой «терпилой» с вечно скорбным лицом, тенью великой Хатидже-султан, женщиной, чья основная функция — кивать, вздыхать и подавать платки рыдающим династийным особам. Эдакая мебель в роскошных интерьерах Топкапы. Сценаристы нарисовали нам образ кроткой овечки, которая случайно выжила в стае волков просто потому, что была слишком невкусной.
Но давайте честно: в гареме Сулеймана Великолепного «овечки» жили примерно столько же, сколько снег в июле. Чтобы продержаться при дворе сорок лет, пережить взлет и падение Ибрагима-паши, истерики Махидевран, триумф Хюррем и даже смерть самой Роксоланы, нужно было иметь стальные нервы, хитрость Макиавелли и способность становиться невидимой по щелчку пальцев.
Реальная Гюльфем была кем угодно, но только не простушкой. Ее история — это не мелодрама о потерянной любви, а жесткий политический триллер с финалом, который мог бы написать Тарантино, если бы увлекался османской историей. Эта женщина умудрилась сделать то, на что не решилась бы даже Хюррем: она в буквальном смысле выставила султана на торги. И поплатилась за это так, что даже спустя пять веков историки чешут затылки, разглядывая надпись на ее могиле.
Статус: «все сложно»
Чтобы понять феномен Гюльфем, нужно отмотать пленку назад, в те времена, когда Сулейман был еще шехзаде и управлял санджаком в Манисе. Гюльфем попала к нему в гарем совсем юной. Ее имя, переводящееся как «Уста, подобные розе» или просто «Розовая», звучало нежно, но за ним скрывался характер. Она родила Сулейману сына, шехзаде Мурада, еще в 1513 году. По всем правилам, она получила статус султанши.
Представьте себе этот момент: ты — мать наследника (ну, одного из), перед тобой блестящее будущее, ты почти королева. А потом наступает 1521 год. Эпидемия оспы, словно средневековый жнец, выкашивает детей султана. Умирает маленький Мурад. Вместе с ним умирает и титул Гюльфем. Из «Гюльфем-султан» она мгновенно превращается обратно в «Гюльфем-хатун».
Обычно после такого карьера наложницы заканчивалась. Ее должны были с почестями (или без) отправить в Старый дворец — доживать век в слезах и молитвах, перебирая четки и вспоминая былое величие. Так случилось со многими. Но не с Гюльфем.
Она совершила невозможное — осталась в Топкапы. И не просто осталась в качестве приживалки, а заняла уникальную нишу «друга семьи». Сулейман, человек сложный и склонный к меланхолии, ценил в ней не только прошлое, но и, видимо, редкое умение молчать, когда нужно, и говорить, когда спрашивают. Она стала хазнедар-уста — казначеем гарема. Это, на минуточку, должность, дающая власть над финансами всего женского общежития империи. Пока Хюррем и Махидевран вели ожесточенную борьбу за влияние, Гюльфем тихо сидела на сундуках с золотом и вела бухгалтерию. А тот, кто контролирует деньги, как известно, контролирует многое.
Эпоха после Роксоланы
1558 год. Умирает Хюррем-султан. Великая любовь Сулеймана, его ведьма, его муза, его политический партнер уходит в мир иной, оставив повелителя мира наедине с артритом, подагрой и тотальным одиночеством. Гарем затихает. Солнце закатилось.
И вот тут на авансцену снова выходит наша «тихая» Гюльфем. К этому моменту ей уже за шестьдесят (по меркам XVI века — глубокая старость, почти библейский возраст). Сулейман тоже не мальчик. Их отношения переходят в фазу, которую можно назвать «супружеством пенсионеров». Страсти улеглись полвека назад, осталась привычка и комфорт.
Султан все чаще зовет Гюльфем к себе. Не ради утех — какие уж там утехи, когда у одного спина болит, а у другой ноги крутит. Ему нужен собеседник. Человек, который помнит его молодым, который помнит Ибрагима, который помнит ту, старую империю. Гюльфем становится главным психотерапевтом падишаха. Они пьют шербет, обсуждают новости (а новости скверные: сыновья Селим и Баязид готовы сойтись в непримиримой схватке), и Гюльфем читает ему книги.
Казалось бы, идеальная старость. Ты — фаворитка (пусть и платоническая) повелителя трех континентов. Тебя уважают, тебя боятся. Но Гюльфем, как истинная женщина той эпохи, думала не о комфорте, а о вечности. Ей нужен был памятник.
В исламской традиции построить мечеть — это верный способ обеспечить себе VIP-место в раю. Гюльфем затеяла грандиозное строительство в Ускюдаре. Это был богатый, престижный район, и мечеть должна была быть под стать ее амбициям. Комплекс включал в себя не только молельный дом, но и медресе, и начальную школу. В общем, Гюльфем решила оставить след в архитектуре Стамбула, раз уж не получилось оставить след в династии.
Финансовая пирамида благочестия
Стройка — дело затратное. Любой, кто хоть раз делал ремонт в квартире, знает: смету можно смело умножать на два, а сроки — на три. Гюльфем столкнулась с классической проблемой прораба: деньги кончились, а крыши еще нет.
Несмотря на должность казначея, личные средства Гюльфем были не безграничны. А просить у Сулеймана она, видимо, не хотела или не могла. Гордость? Или понимание, что султан и так тратит казну на войны и мечети имени себя? История умалчивает.
И вот тут Гюльфем принимает решение, которое выглядит как сценарий черной комедии. Она начинает продавать свои «смены».
Как это работало? В гареме существовал строгий график. Несмотря на возраст, Гюльфем по статусу имела право на регулярные аудиенции у султана. Это было время, отведенное лично для нее. Но в гареме были сотни молодых, амбициозных наложниц, которые мечтали попасть в покои повелителя хотя бы на минуту, чтобы просто показать себя.
Гюльфем, обладая коммерческой жилкой, смекнула: у нее есть дефицитный товар — доступ к телу №1. А у молодых наложниц есть деньги и амбиции. Пазл сложился.
— Хочешь пойти к повелителю сегодня вместо меня? — спрашивала она какую-нибудь очередную юную красу.
— Конечно, госпожа!
— С тебя пять золотых акче. На кирпичи не хватает.
Схема была гениальной в своей простоте. Гюльфем сказывалась больной, а вместо себя отправляла «замену», предварительно взяв мзду. Султан, вероятно, даже не особо замечал подмены, или ему было все равно — в полумраке спальни все кошки серы, да и разговаривать с юными девами ему, может, было веселее, чем слушать про радикулит.
Деньги текли рекой, стены мечети в Ускюдаре росли. Гюльфем, должно быть, чувствовала себя великим комбинатором. Она продавала земное (внимание султана) ради небесного (строительство храма). С точки зрения морали — сомнительно, с точки зрения цели — эффективно.
Ночь длинных языков
Но любая финансовая пирамида рано или поздно рушится. Беда пришла, откуда не ждали. Одна из наложниц, купившая «золотой билет» у Гюльфем, оказалась слишком болтливой. Или, возможно, слишком честной. Или просто глупой.
В одну из ночей 1561 года (или 1562-го, тут хроники путаются) Сулейман, ожидавший свою верную подругу Гюльфем для душевной беседы, увидел на пороге очередную юную гурию.
— А где Гюльфем? — поинтересовался падишах, вероятно, слегка раздраженный тем, что вместо привычного чаепития ему снова придется изображать альфа-самца.
И тут девушка, хлопая ресницами, выдала базу:
— Гюльфем-хатун продала мне свою очередь, мой повелитель. Ей очень нужны деньги на достройку мечети.
Тишина.
В этой тишине можно было услышать, как рушится судьба. Султан Сулейман Кануни, Тень Аллаха на Земле, Завоеватель Востока и Запада, вдруг осознал, что его... продали. Как старый диван на Авито. Как мешок с зерном.
Его фаворитка, его друг, женщина, которой он доверял сорок лет, оценила общение с ним в горсть монет. Это был удар не по власти, это был удар по мужскому самолюбию, которое у восточных правителей — самое уязвимое место. Ощущение «меня использовали» накрыло старого льва с головой. Он не увидел за этим поступком благой цели (строительство мечети). Он увидел только коммерцию. Он почувствовал себя вещью.
Ярость Сулеймана была мгновенной и страшной. В старости он стал подозрительным и скорым на расправу (вспомните казнь Мустафы и Баязида). Здесь сработал тот же триггер.
Казнь и прозрение
Приказ был отдан немедленно. Гюльфем даже не успела объясниться. Никаких судов, никаких разбирательств. Стража (те самые немые палачи-дильсизы, мастера своего дела) пришла в ее покои той же ночью.
Источники стыдливо умалчивают подробности, используя обтекаемые фразы. Но мы понимаем, что это не был спокойный уход во сне. Это был момент, когда история поставила точку. Женщину, которая полвека была частью сердца империи, устранили как досадную помеху. Ее свеча погасла — быстро и безвозвратно.
Представьте ужас этой ситуации. Ты строишь храм Богу, тебе не хватает денег, ты идешь на хитрость, надеясь, что Аллах поймет твои намерения. И вместо открытия мечети ты получаешь суровый и окончательный приговор.
Утром Гюльфем уже не было.
А потом наступило похмелье. Гнев султана улегся так же быстро, как и вспыхнул. Когда Сулейману доложили детали — зачем именно она это сделала, куда шли деньги, что она не потратила ни акче на наряды или драгоценности, — его накрыло осознанием чудовищной ошибки.
Он убил единственного человека, который в этом змеином гнезде действительно заботился о душе, пусть и таким странным способом. Она не плела интриги ради власти (как Хюррем), не пыталась посадить кого-то на трон (как Махидевран). Она просто хотела построить мечеть.
Сулейман, человек, который всю жизнь писал стихи под псевдонимом Мухибби («Влюбленный»), впал в черную меланхолию. Исправить ничего было нельзя. Но можно было попытаться откупиться от совести.
Мученица поневоле
Султан приказал достроить мечеть Гюльфем-хатун в Ускюдаре немедленно и за счет казны. Никаких больше сборов и продаж «ночей». Это стало его покаянием.
Гюльфем похоронили во дворе ее собственной мечети. И вот тут начинается самое интересное. На ее надгробии по приказу Сулеймана выбили надпись: «Kutlu Şehide Gülfem Hatun» — «Блаженная мученица Гюльфем-хатун».
Слово «Шехид» (мученик) в исламе обычно применяется к тем, кто пал в бою за веру. Применить его к наложнице, ушедшей в мир иной по роковому приказу повелителя? Это был беспрецедентный акт. Этим словом Сулейман официально признавал: «Я был неправ. Я убил невиновную. Она погибла безвинно, как воин на поле битвы».
Это надгробие стоит там до сих пор. Каменный укор вспыльчивости великого правителя. Туристы часто проходят мимо, не зная, что под этой плитой лежит женщина, которая умудрилась монетизировать султанское либидо ради архитектуры.
Эпилог: ирония судьбы по-османски
История Гюльфем-хатун ломает шаблон «Великолепного века». Она не была серой мышкой. Она была игроком, который рискнул сыграть по своим правилам в игре, где правила пишет только один человек.
Ее мечеть в Ускюдаре стоит уже почти 500 лет. Она пережила пожары, землетрясения и перестройки. Ирония в том, что мечеть Хюррем-султан тоже есть, но история Гюльфем трогает куда сильнее. Это памятник не власти и богатству, а трагической нелепости.
Чему нас учит эта история?
Во-первых, тому, что благими намерениями вымощена дорога не только в ад, но и на кладбище.
Во-вторых, тому, что с начальством (особенно если начальник — абсолютный монарх с ПТСР) лучше не играть в рыночные отношения.
И в-третьих, тому, что в истории Османской империи даже самые тихие воды были глубоки и полны водоворотов.
Гюльфем-хатун осталась в веках не как мать наследника и не как великая валиде. Она осталась как «Мученица», павшая жертвой собственного благочестия и одной роковой ночи, когда султан решил, что его любовь не продается. Хотя, как выяснилось, цена у нее все-таки была — несколько золотых монет на кирпичи для мечети.
Сегодня, гуляя по Ускюдару, загляните в этот тихий дворик. Там, под старыми чинарами, лежит женщина, которая доказала: иногда, чтобы построить храм, нужно продать душу. Или, по крайней мере, тело. Пусть даже и не свое.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера