Антон, не отрывая глаз от экрана, пробурчал:
— Мы справимся. Купим кроватку-трансформер.
— Какая кроватка! — воскликнула Липочка, и в голосе её зазвучали стальные, унаследованные от Валентины Семёновны нотки. — Нужно менять жилищные условия кардинально. У меня есть идея.
Идея, как водится, заключалась в том, чтобы продать её, Липочкину, двухкомнатную квартиру, добавить Антоновых накоплений («Ну ты же копил, я знаю!») и купить что-нибудь просторное, четырёхкомнатное.
- Чтобы у каждого ребёнка была своя территория с младенчества, это важно для формирования личности, я читала.
Антон посмотрел на неё усталыми глазами бухгалтера, которому подсунули неверный отчёт, подумал о том, что его «накопления» — это неприкосновенный запас на случай, если очередной контракт окончательно «не заработает», вздохнул, посчитал в уме. И, к удивлению жены, согласился, ибо понимал: надо расширяться. Да и самому хотелось больше простора, кабинета нормального.
Продали квартиру. Антон выскреб по сусекам свои сбережения, немного занял. Купили четырёхкомнатную в приличном месте. Липочка ликовала. Теперь у неё был не просто дом, а «апартаменты». Она с упоением заказывала дизайн-проект, выбирала обои и сантехнику. Антон, глядя на сметы, тихо постанывал, но платил. Он теперь не просто обеспечивал семью, а финансировал Липочкину мечту о «гнёздышке» в масштабах, достойных её возросших амбиций.
Дела у Антона, надо отдать ему должное, пошли в гору. Не то чтобы сказочно, но достаточно, чтобы через пару лет у них появился отличный мерседес: не чёрный, а серебристый — Липочка настаивала, что чёрный слишком официозный и похоронный. Затем Антон, движимый то ли смутной тоской по земле, то ли советом финансового консультанта, приобрёл два земельных участка под Москвой.
- Для инвестиции, — объяснял он Липочке. — И воздух там хороший. Может, дом построим.
Но главной неожиданностью стал дом. Вернее, старый дачный дом матери Антона в Подмосковье, в довольно живописном месте. Антон, в которого вдруг ударил дух праотца-созидателя, решил не просто подлатать его, а капитально перестроить. Вложил туда кучу денег, сил и времени. Получилось, надо признать, здорово: просторно, с современной отделкой, большой кухней-гостиной и видом на лес.
Семья стала проводить там всё больше времени. Дети на воздухе, простор, можно и шашлыки организовать. Липочке сначала нравилось. Она выкладывала в соцсетях фотографии с хештегами #загороднаяжизнь #мойуютныйдом #семейныевыходные.
Но постепенно в её душу закралась червь сомнения, а имя этому червю было — Право Собственности.
Однажды, сидя на веранде этого самого дома, Липочка, попивая смузи, бросила в пространство, глядя на играющих детей:
— Хорошо тут, конечно, но как-то не так, не своё.
Антон, читавший на крылечке какую-то техническую документацию, поднял голову:
— То есть?
— Ну, дом-то не наш, Антоша, а твоей мамы. Мы тут как бы гости, даже если ты его достроил и переделал.
— Какие гости? — удивился Антон. — Мама рада, сюда приезжает нечасто. Мы же всё для себя делали.
— Для себя, для себя, — протянула Липочка, и в голосе её появились знакомые Антону вибрации, предвещающие большую и затратную идею. — А если она вдруг передумает? Если захочет продать? Или… я не знаю. У нас же трое детей, Антон, им нужна стабильность. А этот дом как будто ненастоящий, чужой по сути.
Антон отложил бумаги, эта тема всплывала всё чаще.
— Липа, мы же только что купили квартиру, сделали дорогой ремонт.
— Квартира — это город. А детям нужна природа, своя земля, своя история, — Липочка говорила с пафосом, почерпнутым из журнала про психологию счастливой жизни. — Ты должен построить нам свой дом, совсем свой, на нашей земле, на тех участках, что ты купил, чтобы от фундамента до конька всё было наше. И чтобы я планировала его с нуля, а не переделывала чужое.
Антон молча смотрел на неё. Он думал о том, что бизнес — штука переменчивая, что его мать, простая женщина, никогда не намекнёт, что они «гости», и искренне считает этот дом общим семейным гнездом. И он думал о Липочке, своей красивой, ухоженной жене, для которой «своё» должно быть выстроено с чистого листа, за его счет.
— Это же безумные деньги, Липа, — наконец выдавил он. — Новый дом с нуля. Мы будем строить, но значительно позднее.
— Ты же можешь, — сказала Липочка нежно, но твёрдо, пожимая его руку. — Я в тебя верю. Для семьи же, для наших детей, чтобы у них было всё самое лучшее и самое настоящее.
И, встав, пошла делать новую серию фотографий для соцсетей
- Задумчивая осень в нашем временном пристанище, — набирала она под постом, лукаво намекая на временность пребывания в этом прекрасном доме.
Антон остался сидеть на крылечке. Он смотрел на золотой осенний лес, на своих детей, и ему вдруг страшно не захотелось строить новый дом. Но он знал, что это невозможно. Липочка уже нарисовала в своём воображении идеальную картинку: она, дети, и дом, который с нуля построил для неё Антон. И эта картинка не включала в себя старую дачу и свекровь. В её картине мира это было браком, дешёвкой, полумерой. А Липочка, как известно, была рождена для полного и безраздельного владения. И Антону предстояло это финансировать.
И вот прожили наши герои в законном браке двенадцать лет. Срок, прямо скажем, приличный. За это время в их четырёхкомнатных апартаментах уже трое детей росли.
Липочка, теперь уже не просто Липочка, а мать троих детей и полновластная хозяйка огромной жилплощади, окончательно отточила своё мастерство по части главного жизненного призвания. Дом её был идеален (для Липы): всё блестело, пахло дорогими аромадиффузорами и лежало на идеально правильных местах. Дети были одеты с иголочки, причёсаны, как с обложки (правда, только на фото, а так – были, как и все: носились, марались). Казалось бы, вот оно, совершенство.
Но была в этой идиллии одна ма-а-аленькая трещина, а точнее, пропасть интеллектуальная.
Липа была неплохой матерью, если понимать под этим отсутствие контроль за нянями и наличие полного холодильника йогуртов правильных марок. Была она и неплохой хозяйкой, ибо умела тыкать пальцем в телефон, вызывая клининговую службу, и голосом отдавать приказы новой няне (прежняя, осмелившаяся как-то спорить про педагогику, была с треском уволена). Но на этом, собственно, всё и заканчивалось.
Мозг Липочки, тот самый аппарат, который, по мнению Антона, должен был хоть изредка шевелиться, впал в состояние перманентной медитации. Он не то, чтобы атрофировался – он просто благородно отдыхал. Главными его врагами были любые сложные мысли, ибо они, как известно, ведут к напряжению лицевых мышц, а те, в свою очередь, – к преждевременным морщинам. Зачем рисковать?
Вечерами, придя с работы выжатым, как лимон, Антон иногда пытался пробить эту броню благополучной глухоты.
— Липа, — говорил он, развалившись на диване. — Ты не представляешь, какой сегодня день. Этот идиот Климов из «Прогресс-логистики» опять всё просра… прости, провалил. Пришлось мне за него выкручиваться, полдня на телефоне провисел.
Липочка, не отрывая глаз от сериала, где бедная, но гордая девушка влюблялась в олигарха, сочувственно мычала:
— М-м-м… Ужас.
— Да уж не то слово! — воодушевлялся Антон, надеясь на хоть какое-то участие. — И ведь вся цепочка из-за него встала! Понимаешь масштаб?
Липочка на секунду отрывала взгляд от экрана, смотрела на мужа большими, пустыми, как два красивых блюдца, глазами и произносила свою коронную фразу:
— Антоша, это слишком умно. Я не понимаю.
И тут же добавляла, проводя рукой по собственной гладкой, как персик, щеке:
— У меня даже голова от таких разговоров болеть начинает. И, кажется, мимические морщинки появляются. Лучше расскажи, как там Макс на футболе?
- Хорошо.
— Вот и ладно, не отвлекай меня от сериала. Тут такая любооовь.
Диалог на этом прекращался. Антон смотрел на неё и поражался. Искренне, до дрожи в коленях, поражался этой непроходимой, ухоженной, выхолощенной глупости. Ему казалось, что у неё в черепной коробке не просто пусто, а там лежит на бархатной подушке одна-единственная извилина, и та боится пошевелиться, чтобы не потревожить филлеры.
- Она боится мозг напрячь, – думал он с горькой усмешкой. – Вдруг лоб наморщится, и эти её драгоценные „ботексы“ кусками вылезут.
Детей он любил, искренне и сильно. И потому делал для них всё, что мог, понимая, что интеллектуальным и духовным развитием потомства Липа заниматься не будет – её вклад ограничивался выбором цвета портфеля и фотосессией на «1 сентября».
У детей была няня-гувернантка, говорившая с ними на двух языках, была его мама, которая, в отличие от Липы, могла и пирог испечь, и сказку рассказать, и просто обнять. Дети были записаны в лучшую школу в районе, на кучу кружков и секций – от шахмат до конного спорта. Антон вникал во всё: сам выбирал репетиторов, сам ездил на родительские собрания, сам стоял на краю футбольного поля или танцевального зала, подбадривая их. Он был на всех утренниках, всех соревнованиях, всех выездных мероприятиях.
Липа же на собрания не ходила принципиально.
— Там же все такие напряжённые, — объясняла она. — Учителя придираются, другие мамаши – все как на подбор неотёсанные, обсуждают какие-то оценки, методы. Мне от их нытья сразу плохо становится, и лицо отекает от негатива.
— Но это же наши дети, Липа, — не выдерживал иногда Антон. — Тебе должно быть интересно.
— Мне интересно, чтобы они были здоровы, сыты и красиво одеты, — парировала Липа с непоколебимой логикой мраморной колонны. — А всё остальное – твоя и нянина забота. Ты же лучше в этом разбираешься. А я создаю дома атмосферу любви и спокойствия. И слежу за собой, чтобы мужу не противно рядом со мной было.
И она действительно создавала атмосферу дорогого, безупречного, стерильного интерьера, где главным украшением была она сама – ухоженная, спокойная, вечно глядящая в экран, где кипели чужие, более понятные ей страсти. Она жила, как в аквариуме с идеально отфильтрованной водой, куда не проникали ни суета, ни проблемы, ни сложные мысли.
Антон же метался между офисом, школами, секциями и этим безупречным, безмолвным аквариумом. И всё чаще ловил себя на мысли, глядя на жену с маской для лица: он живёт не с женщиной, а с очень красивой, очень дорогой, очень пустой вазой. И в эту вазу он годами вкладывал всё, что у него было: деньги, силы, заботу, а она лишь блестела гладкой поверхностью, отражая его же усталое, постепенно стареющее лицо. И разговора с вазой, как известно, не получится, только монолог, да и тот рано или поздно надоедает.
Ну, и прожили они так, как говорится, пока терпелось. А терпению Антона, надо заметить, был отмерен не такой уж и большой срок. Однажды, вернувшись с очередного родительского собрания, где он один среди мамаш отдувался за успехи и неуспехи своего потомства, он посмотрел на Липу. Та сидела, завернувшись в кашемировый плед, и смотрела сериал, где героиня выбирала между двумя любовниками, оба из которых были, по мнению Антона, совершенными глупцами.
— Всё, — сказал он тихо, но так, что даже Липа оторвалась от экрана. — Всё, Липа, я ухожу.
Липа не поняла, моргнула своими нарощенными ресницами.
— Куда уходишь? За продуктами? Так Алёна уже сходила.
— Нет, — Антон сел напротив и посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь найти хоть каплю осознанности. — Я ухожу от тебя. Буду жить отдельно.