Через несколько дней в каморку, где трудились Арина и её помощницы, зашла сама барыня. Молодая, стройная, в красивом платье, от которого крестьянки не могли глаз оторвать. Барыня молча постояла, наблюдая, как Арина работает.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Очень хорошо выходит. К сроку будет готово?
— Будет, сударыня, — тихо ответила Арина, не поднимая глаз.
— Трудитесь. За усердие награжу, — сказала барыня и вышла, оставив за собой шлейф сладковатого запаха.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aVlNN8NiO0WeBj54
Награда... Арина даже не думала о ней сейчас, всё, что ей хотелось – это поскорее закончить работу и вернуться домой. Встреча с семьёй стала бы для неё лучшей наградой. И снова с удвоенной силой заработал челнок.
Тем временем в избе Федосея царила непривычная тишина. Без Арины дом казался пустым, лишённым души. Федосей управлялся как мог, но видно было, что ему тяжело. Ваня старался изо всех сил: таскал воду, колол дрова, следил за Машуткой, которая всё чаще хныкала и звала маму.
Вечерами, уложив сестрёнку, Ваня садился с грифельной доской. Брал книжку, оставленную Гавриилом, и старательно выводил буквы. Но мысли его были далеко. Он представлял, где сейчас мать, что делает. Страшно было думать, что её могли обидеть, ведь барский дом в представлении крестьян был местом, где их могло ждать суровое наказание.
— Папа, а маму скоро отпустят? — тихо спросил Ваня на четвёртый день.
— Как с работой управится, — хрипло ответил Федосей, точа нож о брусочек. — Барыне угодить надо. Тогда и отпустят, и наградят.
— А если не угодит?
Федосей не ответил, только плечами пожал. Он сам боялся этого «если».
Прошло десять дней. Работа у Арины подходила к концу. Последнее полотно тяжёлым рулоном лежало на краю стана. Оставалось лишь аккуратно снять его. Руки ныли, спина гудела от напряжения, но на душе стало легче — скоро домой.
В тот вечер дверь в каморку открылась с особым скрипом. Вошла Матрёна-ключница и ещё один дворовый, здоровенный детина.
- Забирай работу, - сказала Матрёна дворовому.
- А как же мы? Нам можно домой? – пролепетала Арина.
- Ждите. Барыня глянет на вашу работу и скажет, что с вами делать: отблагодарить или наказать! – недобро ухмыльнулась женщина.
Внутри Арины всё похолодело, когда она услышала слово «наказать».
- За что же нас наказывать? Мы работу сделали на совесть. Работали, не разгибая спины. Так работали, что счёт времени потеряли… - пыталась возразить Арина.
- Ждите! Но могу сказать, что молодая барыня сегодня в плохом настроении, головой она мается с утра, – рявкнула Матрёна, хлопнула дверью и вновь заперла каморку на ключ.
Минуты ожидания казались вечностью.
- Что с нами будет, тётя Арина? – лепетали её молодые помощницы.
- Кто же знает, девки? – тяжело вздохнула Арина и присела на топчан. – Остаётся на Господа уповать, да на милость барыни…
Когда в замке заскрипел ключ, все трое обитателей коморки зажмурились от страха.
— Барыня довольна работой, — сказала Матрёна. — Велела наградить.
Сердце Арины затрепетало от радости. Она встала, выпрямила затекшую спину.
— Благодарим, Матрёна Петровна, - поклонилась она. – Значит, домой можно?
— Можно. Вот ваша награда.
Матрёна вложила в ладони Арины и её помощниц по несколько монет, затем в каморку вошёл дворовый шагнул вперёд и положил на топчан три свёртка из грубого холста. Арина развернула один свёрток. Внутри лежал большой, пышный калач из белой пшеничной муки. Такого она не видела даже на большие праздники.
- Барыня с барского стола вам пожаловала, - скривилась Матрёна.
— И... всё? — не удержалась Арина.
— Что, мало? — холодно спросила Матрёна. — Барыня соизволила наградить особо. Огромный калач. Каждой. Вы отродясь такого не вкушали.
- Лучше бы денег… - пробормотала Арина. – Мы бы муки купили, да хлебушка сами испекли.
- Ишь какие! Не нравится им барская награда! Выбирать вам не дано: или берите то, что есть, или ступайте с пустыми руками.
- Нет-нет, мы возьмём, - спохватилась Арина.
- Всё, ступайте! – Матрёна широко распахнула дверь каморки. – Петька вас проводит.
Горькая обида подкатила к горлу. Десять дней каторжного труда, десять дней в заточении, десять дней разлуки с семьёй — и цена этому несколько монет и один калач? Арина хотела закричать, заплакать, швырнуть эту «награду». Но перед глазами встали лица детей. Ваня, худой, с большими глазами. Машутка, тянущая к ней ручонки. Арина молча, с трясущимися руками, завернула калач обратно в тряпицу.
— Ну что стоите, как неживые? Ступайте, пока не передумали, — бросила Матрёна и вышла, оставив дверь открытой.
Арина крепко сжала монеты в ладони, прижала к груди свёрток с калачом и вышла в коридор. Угрюмый дворовый молча шёл впереди. Арина не помнила, как они прошли извилистые коридоры и, наконец, оказались на улице.
Был поздний вечер. Пахло дождём и сырой землёй. Арина глубоко вдохнула, глотая чистый, свободный воздух, и почти побежала вниз с пригорка, к своей избе, что виднелась внизу, у леса, с тусклым и одиноким огоньком в окошке.
Арина бежала, спотыкаясь в темноте о кочки, не чувствуя усталости. Вот и знакомый поворот, вот и прясло, вот и крыльцо. Она толкнула дверь.
В избе было тихо. Федосей сидел за столом. Ваня спал на лавке, укрытый старой рогожей. Машутка беспокойно ворочалась в зыбке.
Федосей поднял голову. Увидел жену, её ввалившиеся глаза, осунувшееся лицо, грязный, помятый сарафан. Встал, не говоря ни слова.
— Я тосковала, — выдохнула Арина.
Он просто подошёл и обнял её. Крепко, по-мужски, не говоря ни слова. Она прижалась лбом к его груди, и только тогда позволила дрожи пройти по телу.
— Мам? — проснулся Ваня, сел на лавке, протирая глаза. — Мама!
Он подскочил и уцепился за неё, обвив руками шею.
— Сыночек, родной... Я дома.
Она подошла к зыбке. Машутка спала, закинув ручки за голову. Арина нежно погладила её по волосам. Потом повернулась к столу, развернула свёрток.
— Вот... Награда, — сказала она, и голос её сорвался.
На грубом холсте лежал белый, пышный, невиданный калач.
Федосей посмотрел на калач, потом на измождённое лицо жены. Челюсти у него напряглись, в глазах вспыхнула знакомая ярость — ярость против несправедливости, против бесправия, против всей этой системы, которая могла оценить человеческий труд и тоску одним калачом.
- Ничего, Аринушка, ничего. Главное, что они тебя отпустили, - опустил он глаза.
- Ещё несколько монет дали, - Арина разжала ладонь и протянула мужу звонкие монеты.
- Да будь они неладны, господа эти! – ударил кулаком по столу Федосей.
— Не гневайся, — тихо сказала Арина, кладя руку ему на плечо. – Сейчас калач отведаем, Матрёна Петровна сказала, что с барского стола…
Она взяла нож, отрезала от калача три крупных ломтя. Один дала Федосею, второй — Ване, третий оставила для Машутки на утро. Оставшуюся большую часть аккуратно завернула в чистую тряпицу — про запас, на чёрный день.
— Ешьте, — сказала она. — Барынин подарок.
- А ты, мам? – прищурил правый глаз Ваня.
- Я не голодна, сынок.
- Хорошо тебя там кормили, да, мам? Сытно?
- Да, кормили хорошо, - потупила взор Арина, ей вновь стало стыдно за то, что эти десять дней она ела так, как её муж с детьми никогда не ели.
- Прям от пуза кормили? – уточнил Ваня.
- Да, сынок…
- Небось каждый день такими калачами кормили? – глаза мальчика блестели.
- Нет, Ваня. Нам обычный хлеб давали.
- А похлёбка? Наваристая была? Вкусная?
- Да, хорошая была похлёбка… - всё тише отвечала Арина.
- Вот бы мне в барском доме оказаться! – мечтательно прикрыл глаза мальчик. – Вот бы той похлёбки откушать! Мам, а меня барыня на работу не возьмёт?
- Не надо тебе туда! – вскрикнула Арина. – Ты мал ещё, сынок, и глуп, от того и желаешь в барском доме оказаться!
- Тебя там обижали, мам? – мальчик посмотрел на мать с сочувствием.
- Работать много заставляли. Так много, что я едва на ногах держусь.
- Отдыхай, Аринушка, - погладил её по волосам муж. – На сегодня мы с Ванькой с бабьей работой по дому вроде управились. Отдыхай…
Ваня откусил кусок калача. Вкус был необыкновенный, сладкий, воздушный. Он никогда не ел ничего подобного. Но теперь глотал он этот хлеб с трудом, глядя на мать, на её грустные, усталые глаза.
Арина села на лавку, смотрела, как ест сын, как Федосей медленно разжёвывает свой кусок, хмуря брови, и чувствовала, как к ней возвращается покой. Не радость, нет. Слишком горьким был осадок. Но покой. Тот самый покой, который бывает только дома, среди своих, когда все живы и здоровы.
Лето для крестьянина была тяжкая пора, спину приходилось гнуть с утра до ночи, чтобы зимой и весной не пухнуть с голоду. Главным событием лета в деревне былсенокос, который начинался в конце июня. Раннимутром, когдаещё не сошла с травы роса, отправлялись мужики на работу.
Косили обычно дружно, всей деревней и каждый старался себя показать. Косари шли на работу с песнями. Женщины, которые не косили, а только сгребали сено, надевали праздничную одежду – рубаху-покосницу. Уборка сена считалась чистой и праздничной работой. Явиться на покос в будничной или грязной одежде никто не мог себе позволить.
Впервые в тот год участвовал в покосе и десятилетний Ваня. Работал он старательно, но получалось не слишком хорошо. Федосей терпеливо обучал сына, как нужно делать правильно.
Весть, прилетевшая из барского дома, застала крестьян врасплох: их приглашали на празднование четвёртых по счёту именин маленького барина – Николеньки.
Мальчик долго болел, из города приезжали лучшие врачи, но никто не мог определить – что же с ним. Так и говорили: «неизвестная болезнь с вашим мальчиком приключилась, неведома такая болезнь науке».
Родители в своём единственном сынишке души не чаяли, баловали его, все капризы исполняли и очень боялись его потерять. Каково же было их счастье, когда Николенька вдруг уверенно пошёл на поправку!
Праздник по случаю его именин, а заодно и чудесного исцеления, решили устроить на весь мир, поэтомудаже крестьян на радостях пригласили.
Для крестьян столы накрыли отдельно, на задворках огромной усадьбы, подальше от глаз уважаемой публики.
Для увеселения гостей из города были выписаны скоморохи и повара, выступали крестьяне из крепостного театра – царила атмосфера настоящего, сказочного праздника.
Федосей с Ариной не хотели идти на праздник, не было желания появляться в барском доме. Пошли они только ради Вани, пределом мечтания которого было отведать пищу с барского стола.
Двухлетнюю Машутку решили не брать – вдруг расплачется, неудобства создаст, поэтому девочку оставили на пожилую, слабовидящую соседку.
Крестьянские дети, как и Ваня, предвкушали незабываемый праздник, при этом все крестьяне, и стар и мал, ужасноволновались.
На столах, поставленных отдельно для крестьян, была еда. Много еды, да такой причудливой, что крестьяне сомневались – съедобно ли это? Все были голодны, большинство крестьян скудно питались, но отведать невиданные блюда никто не решался, так и стояло всё на столах, ни один из крестьян подойти и взять не осмелился.
Праздник, который крестьянские дети ждали с нетерпением, превратился для них в уныние, потому что родители запрещали брать еду, запрещали бегать, играть и кричать. Страшноздесь было взрослым крестьянам, они постоянно озирались по сторонам и боялись сделать что-нибудь не так, что могло накликать барский гнев.
Спустя некоторое время молодой барин, немного уставший от степенных гостей, решил размяться и прогуляться по имению. Онс удивлением увидел нетронутую еду на столах и неловкомолчавших крестьян, которые стояли, как вкопанные.
Барин, не торопившийся вернуться к гостям, кликнул дворового Петьку, который появился так быстро, словно вырос из-под земли.
- Что прикажите, барин? – поклонился он.
- Ты мне скажи, почему этими людьми еда не тронута? Неужто они не голодны?
- Голодны, ещё как голодны, барин.
- Почему же не едят?
- Робеют, барин. Глядите, как напуганы.
- Петя,пойди-ка к ним и скажи, чтобы ели. Чтобы всё было съедено – всё до последней крошки! Ясно?Скажи, что барин приказал!
- Бегу, барин, бегу. Через несколько минут столы будут пусты, уж не сомневайтесь!
Петька подошёл к перепуганным крестьянам и рявкнул: «Барин приказал, чтобы всё было съедено, чтобы крошки на столе после вас не осталось!» - погрозил он огромным кулачищем.
Крестьяне тут же набросились на еду. Многие непривычные блюда казались им и впрямь несъедобными: что-то слишком сладким, что-то слишком солёным или острым. Но приказ барина был исполнен, через несколько минут столы опустели.
Одна богатая и уважаемая семья, муж с женой, вышедшие прогуляться и осмотреть имение, увидев, как крестьяне поглощают угощения за столами, были обескуражены
- Какой ужас! – поморщился мужчина. – Это надо же было пригласить крестьян! Ты только посмотри, как они едят: руками!
- Ноги моей больше не будет в этом доме! Ох, мне даже дурно стало! Воздуха не хватает! – закатила глаза женщина. – Пойдём скорее отсюда – смотреть тошно. Я думала, к приличной семье едем. А они… это же надо было докатиться до такого позора: грязных крестьян на праздник позвали!