«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 14
Рано утром в понедельник, когда город только просыпался в тусклом зимнем свете, везу Дашу к своим. Бедный ребенок, не понимая, зачем её вырвали из теплой постели и куда-то потащили в такую рань (на часах всего семь утра), спит у меня на коленях, пока едем в такси. Её головка доверчиво уткнулась мне в живот, а пальчики рефлекторно сжимают край моего свитера.
Прости, маленькая, но если я опоздаю к родителям хотя бы на полчаса, они к 9 часам уйдут на работу, и тогда потеряю ещё сутки – целые сутки, которых у меня нет. На календаре и так уже 27 декабря, до нового года осталось всего ничего, и мне обязательно, во что бы то ни стало, нужно успеть: и с Дашей решить этот мучительный вопрос, и с Володей наладить испорченные отношения. Он и так уже, кажется, на меня сильно и глубоко обиделся.
Эти особенные, волшебные дни перед заветным боем курантов мы всегда проводили вместе, готовя сюрпризы и строя планы, а теперь я оказалась в ловушке обстоятельств, не могу оставить Дашу, и любимый, как назло, не хочет войти в мое непростое положение, не пытается даже понять, предпочитая дуться и молчать.
Приезжаю к родительскому дому, знакомый подъезд навевает смутную тоску. Открывают дверь, захожу с Дашей на руках, осторожно, чтобы не разбудить. Четыре глаза – мамины, полные заботы, и папины, строгие и оценивающие – смотрят на меня вопросительно, и в этом молчаливом взгляде читается и тревога, и упрек. Спешу им сказать, запинаясь, что мне срочно, критично важно уехать на несколько дней. За это время я постараюсь узнать, найти зацепку, как помочь Даше вернуться в семью. В её, конечно же. Слово «семья» режет мне слух, потому что настоящая её семья сейчас – это я, но сказать этого не могу.
Папа, не приглашая дальше прихожей, качает неодобрительно головой, его лицо становится каменным, и он сразу, без предисловий, предупреждает, что отпроситься с работы ни на час не сможет: у них на предприятии конец года, полный аврал, нужно закрывать какие-то там отчетные показатели, и начальство никому даже отгулов не даёт. Только мама, глядя на спящую девочку, вздыхает – долгим, усталым вздохом, в котором слышится вся ее бесконечная готовность помочь, – и тихо соглашается посидеть с Дашей. Мне невероятно повезло с мамой, а той, в свою очередь, – с редким понимающим руководством, которое запросто разрешает некоторое время поработать из дома, трудясь удаленно, через интернет. Эта маленькая уступка судьбы – словно соломинка, за которую я хватаюсь.
Но прежде чем уеду, родители, обменявшись красноречивым взглядом, отводят меня на кухню, ставят чайник со свистком и устраивают небольшую, но очень емкую семейную головомойку: они в два голоса, перебивая друг друга, пытаются донести до меня простую и страшную мысль, что я должна немедленно, поскорее вернуть Дашу к её законным отцу и матери, иначе получу огромные, неразрешимые проблемы, которые сломают мне жизнь.
Их главный аргумент звучит железно и неопровержимо: её наверняка уже ищут, возможно, даже завели уголовное дело, и меня могут обвинить в самом настоящем похищении ребенка. Папа, чтобы придать словам вес, даже называет какую-то конкретную статью Уголовного Кодекса, бормоча про «лишение свободы» и «ответственность опекунов». Видимо, ему кажется, что только так, через страх, до меня дойдет вся серьезность моего авантюрного и опасного положения.
Ах, милые мои мамочка и папочка! Вы ещё не знаете, чья дочь мирно посапывает сейчас в моей старой комнате, которая когда-то была моей крепостью, прижимая к груди того самого потрепанного плюшевого мишку, что я хранила с детства, и как эта картина одновременно разрывает мне сердце и дает силы! И я смертельно, до дрожи в коленях боюсь им признаться в главном, поскольку тогда их тревога перерастет в панику, они начнут звонить всем знакомым юристам, и по квартире немедленно, неизбежно распространится тот самый, знакомый с детства, терпкий и тревожный запах сердечных капель. Так что я, стиснув зубы и стараясь сохранять на лице маску спокойной, даже слегка беспечной улыбки, снова и снова обещаю им: всё будет в порядке, всё улажу. Я только туда и обратно. Совру в последний раз – и рвану прочь.
Конечно, мама, наливая в дорогу термос чая, спрашивает, далеко ли я собралась, и в её глазах читаю целый океан непрошеной, но такой родной материнской тревоги. Приходится снова сочинять на ходу, выдумывая детали: в Нижний Новгород, к одной знакомой, которая якобы видела человека, похожего на Дашиного отца. Вру так неубедительно, что сама себе не верю.
Потом иду к Даше, стою в дверях и не решаюсь разбудить. Она, когда спит, похожа на хрупкого маленького ангела: такие пухлые, беззащитные губки, светлые ресницы лежат на щеках, а волосы растрепались золотистым ореолом по подушке! Потому просто наклоняюсь, целую её в теплый, бархатистый лобик, вдыхая чистый детский запах, шепчу «скоро вернусь, солнышко», прощаюсь с родителями коротким кивком и уезжаю, чувствуя, как тяжелый, холодный комок вины и страха застревает у меня в горле, мешая дышать.
По пути в аэропорт, глядя, как за окном такси мелькают огни и заснеженные крыши, набираю Володе короткое, сухое сообщение, что пару дней буду недоступна, не пиши, не звони. Пусть не волнуется за меня. Он ответил почти мгновенно, холодным, односложным «хорошо». Даже не добавил, как всегда, с теплотой: «целую, малыш», не пожелал счастливого пути. Вредничает, надулся, демонстративно отстранился. Ну и пусть! Сейчас у меня нет ни времени, ни душевных сил разбираться с его обидой, даже если от этого ноет где-то внутри.
Пишу Кате, своей самой близкой и единственной подруге, коротко: «Лечу в Британию. На пару дней». Та, как и ожидалось, сразу перезванивает, и в ее голосе слышится целая гамма чувств – от изумления до живейшего любопытства.
– У вас с Володей что, спонтанное романтическое предновогоднее путешествие, да? – выпаливает она. – А Дашу куда пристроили?
Приходится сбивчиво, торопливо, полушепотом объяснять ситуацию, чувствуя себя совершенной обманщицей: родителям соврала про Нижний Новгород, своему парню вообще ничего внятного не сказала, он в полном неведении и обижается. Всё потому, что мы с ним теперь, кажется, в самой серьезной за все время ссоре. И это он ее начал и упорно продолжает. Конфликт наш – еще один острый, колющий осколок в груди, который больно впивается при каждом вздохе, пока несусь навстречу ветру, неизвестности и самому сложному и, пожалуй, страшному решению в своей жизни. А впереди – только гул самолета и туманные английские переулки, где, возможно, меня ждут ответы, способные все изменить.
Я рассказала Кате обо всех вчерашних перипетиях, не утаивая ни деталей, ни своих чувств. В конце, сделав глубокий вдох, выпалила главное:
– Катя, я лечу в Лондон не ради шопинга и не для романтики. Я хочу найти сестру того самого олигарха Воронцова. И поговорить с ней с глазу на глаз, чтобы прояснить, наконец, что за ерунда творится вокруг его дочери. Это единственный путь. Как ты понимаешь, охрана олигарха отказалась меня даже слушать, и я понятия не имею, как до него достучаться. Ну, а банкир Диркс просто боится вмешиваться – не хочет место потерять, хотя мог бы просто позвонить Воронцову. Или даже сообщение написать. Нет, ни в какую!
– Ну, подруга, ты рисковый человек, – протянула Катя, и в ее голосе сквозь поддержку пробивалось беспокойство. – Я бы на твоем месте так не сумела. У меня бы нервы не выдержали. Не боишься? Люди с такими деньгами и связями бывают очень… непредсказуемы. И опасны.
– Мне бояться нечего, – попыталась я звучать убедительно, больше для самой себя. – Я ведь не похитила Дашу, а наоборот, приютила её у себя, когда она была одна и напугана. И не отправила в приют, как беспризорницу, а пытаюсь помочь ребенку вновь обрести семью. Только хочу, чтобы это было для неё максимально безболезненно. Девочка ведь ничего не помнит, даже собственных родителей! Представляешь, какой шок она пережила? Она зовет меня «тётя», а своего отца даже не узнает на фото в интернете. Я ей показывала.
Катя, помолчав, со мной согласилась и от всего сердца пожелала удачи, попросив звонить при первой возможности.
Через много долгих часов, заполненных сменой часовых поясов, перепадами давления, короткими минутами тревожного сна, скукой полёта и собственными невеселыми мыслями, я ступила на британскую землю. Какое же это было облегчение – обнаружить, что у меня ещё есть действующая виза! Катя ведь неслучайно спросила про наше с Володей романтическое путешествие: мы на самом деле, полгода назад, с таким азартом планировали поехать туда, в шумный Лондон, но не смогли: все эти внезапные ограничения, как стена, выросли и испортили нам праздник. Пришлось в итоге ограничиться Черноморским побережьем Крыма, которое, конечно, прекрасно, но было не тем, чего нам так сильно хотелось.
Я тайно боялась, что какие-нибудь запретные меры действуют и теперь, на пороге нового года. Но, к счастью и к моему удивлению, их не оказалось. Внутри, однако, ёжиком сидела новая опаска: как бы не ввели, пока я за границей, и тогда могу застрять здесь надолго. Придумают еще, что гражданам России вообще нельзя покидать пределы Туманного Альбиона! Или Евросоюза, пока не проверят, откуда прибыл и чем тут занимался. Они же с каждым годом накручивают себе мозги, видя в каждом русском шпиона.
«Смелость города берёт» – вспомнила я старую поговорку и мысленно добавила: «Где наша не пропадала!». Сама себя пыталась подбодрить, а на душе было страшновато и очень одиноко. Оказаться одной так далеко от дома, без единого знакомого лица на расстоянии в несколько тысяч километров! Хорошо, хотя бы есть сотовая связь и международный роуминг. Значит, не пропаду окончательно.
Не покидая аэропорта Хитроу, с сумкой наперевес, я пересаживаюсь на внутренний рейс до Манчестера. Из тамошнего аэропорта, едва отдышавшись, еду на шаттле в город, там – беготня с чемоданом и пересадка на автобус Transpennine Express, идущий до автовокзала Шеффилда. На эту карусель из транспорта у меня уходит ещё несколько часов, которые я провожу, уставившись в темное окно, где мелькают огни незнакомых городов и ухоженные поля.
В Шеффилд приезжаю, когда мои внутренние часы показывают почти 20 часов, и тело требует ужина и отдыха. Но здесь сколько? Смартфон услужливо подсказывает: всего 17. Да, ведь разница между нами три часа. Что ж, это даже очень хорошо – у меня еще есть световой день. Вызываю такси, показываю водителю адрес, сохраненный в телефоне, и вот я уже через полчаса стою возле низенькой, но очень основательной и старой изгороди, выложенной из грубого, поросшего мхом камня. Да, это не Россия, где поместье такого масштаба и значимости наверняка обнесли бы трехметровым бетонным забором с колючей проволокой и камерами на каждом углу. Тут всё дышало иной историей и иными понятиями о безопасности: изгородь была чисто символической, ее, в принципе, можно было бы и перепрыгнуть, будь на то желание.
Но я иду к единственным воротам – ажурным, кованым, и нажимаю на неприметную кнопку домофона. Мне почти сразу вежливо, с легким акцентом отвечают, спрашивая, к кому и по какому делу я пришла. Слова звучат нейтрально-профессионально. Отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал: мне необходимо увидеть миссис Елизавету Воронцову. И, сделав паузу, добавляю то, что, как я надеялась, будет пропуском:
– Это касается её племянницы, Дарьи Воронцовой.
В трубке наступило молчание, а затем прозвучало:
– Подождите, пожалуйста.
Ворота беззвучно, автоматически открылись через пару минут, и я, слегка ошеломленная такой легкостью, по прямой дорожке, усыпанной мелким белым гравием, направилась к дому – не помпезному замку, а большому, уютному на вид особняку из темного кирпича, увитому плющом.