Марина смотрела на свои пальцы. Они всё ещё подрагивали, удерживая фантомную тяжесть микрохирургической иглы.
Восемь часов абсолютной тишины в операционной. Восемь часов изнурительной борьбы за чужой свет, и вот она — победа.
Ей казалось, что теперь, когда 5-летняя Настя снова увидит мир, ничто не может испортить этот день. Но резкий вульгарный мир за дверью ординаторской обрезал это чувство как скальпель.
— Глядите, девчонки, какую люстру мой котик велел выкинуть! — говорит антикварное барахло его бывший, а я хочу современный лофт, чтобы всё в хроме и стекле.
Марина замерла.
Маска ещё висела на шее, а на лице горели глубокие багровые полосы от резинок, след долгой операции. В углу ординаторской, сгрудившись вокруг новенького смартфона, стояли медсёстры. В центре, сияя свежим загаром и вызывающей ярким маникюром, царила Аня. Совсем молоденькая лаборантка, которую Марина сама когда-то хвалила за расторопность.
— Покажи ещё раз, — выдохнула одна из девчонок.
— Это что, хрусталь?
— Самый настоящий. Пылесборник жуткий.
Аня звонко щёлкнула ногтем по экрану.
Мой говорит — «Забирай, Анечка, делай, что хочешь, только чтобы духа этой старой мегеры в доме не осталось».
— Вот, смотрите, я уже и шторы сорвала.
Марина сделала шаг вперёд. Воздух в комнате вдруг стал плотным, ей пришлось приложить усилия, чтобы просто вдохнуть. Она подошла ближе, и девчонки, заметив её, брызнули в стороны как стайка напуганных воробьёв.
Только Аня осталась на месте, лишь выше вскинула подбородок.
На экране телефона крутилось видео. — обзорная экскурсия по новому гнёздышку.
Камера медленно скользила по гостиной, которую Марина знала до последней трещинки на паркете. Вот их любимый диван, вот дубовый секретер, а вот и она — люстра. Тяжёлая, многоярусная, с хрустальными каплями, которые сейчас сиротливо лежали на полу на куске старой газеты.
Эту люстру её отец, профессор медицины, привёз из ГДР в 1978 году. Марина помнила, как они с матерью вместе протирали каждую подвеску бархатной тряпочкой перед каждым Новым Годом. Это был не просто свет, это был пульс их дома, символ тепла и преемственности.
Камера на видео качнулась и в кадр попал подоконник. Там среди расставленных, ярких косметичек сидел старый сиамский кот Цезарь.
Он выглядел потерянным, прижимая уши к голове.
Марина почувствовала, как кончики пальцев онемели. Она медленно, почти механически протянула руку и забрала телефон у опешившей медсестры.
— Марина Сергеевна!
Аня попыталась вернуть гаджет, но в её голосе не было испуга. Только вызов смешанный с какой-то брезгливой жалостью.
— Вы как-то рано. Мы думали, вы на ночном.
Олег Игоревич сказал, что у вас сегодня сложная пациентка и вы до утра из больницы не выйдете.
— Олег сказал. Марина повторила это имя, и оно отозвалось во рту вкусом старой меди.
— Твой котик — это мой муж?
Аня усмехнулась, поправляя выбившуюся прядь обесцвеченных волос.
— Был муж, Марина Сергеевна. Была квартира, была жизнь. А теперь всё по-другому. Вы на себя в зеркало посмотрите.
Вы же не женщина, вы придаток к микроскопу. Кому охота жить с вечно уставшим роботом, от которого пахнет антисептиком?
Марина положила телефон на стол. Её руки не дрожали, хирургическая закалка держала тело в узде. Но внутри всё рушилось с оглушительным грохотом. Она не сказала ни слова, развернулась и вышла. Она бежала по коридорам клиники, не слыша приветствий коллег. Накинула пальто прямо на синий хирургический костюм.
На улице холодный осенний ветер тут же ударил лицо, заставляя глаза слезиться. Марина пыталась попасть по кнопкам на экране своего телефона.
— Олег, возьми трубку! Пожалуйста, Олег!
Длинные гудки издевательски тянулись, пока наконец не оборвались резким щелчком.
Олег сбросил звонок. Снова. И снова. В ушах пульсировала кровь, в такт шагам.
Не может быть. Не может быть.
Всего час назад она чувствовала себя богиней. Настя, маленькая девочка, которая видела мир лишь как размытые серые пятна, теперь обрела шанс рассмотреть лицо матери.
Марина зашивала тончайшую ткань глаза, чувствуя себя создателем. Она была уверена, что вечером вернётся домой, где её ждёт запах чая и привычный ворчливый уют Олега.
Они прожили двадцать лет. Двадцать лет доверия, общих планов, общих ужинов. Теперь она бежала, как затравленный зверь, а под плащом на её груди белел воротник медицинской формы — свидетельство её жизни, которая, как оказалось, больше никому не была нужна.
К подъезду Марина подлетела, задыхаясь. С трудом попала ключом в замочную скважину общей двери. В лифте зеркало безжалостно подтвердило слова Ани — бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, прядь волос, выбившиеся из-под шапочки. Старая модель, списанная техника. На седьмом этаже она привычно потянулась к замку своей квартиры.
Ключ вошёл легко, но не провернулся.
Марина попробовала ещё раз и ещё. Металл упирался. Замок был сменён. Ярость, наконец, прорвалась. Она начала бить в стальную дверь кулаками.
— Олег, открой! Олег, я знаю, что ты там!
За дверью послышались шаги, лёгкие, уверенные. Щёлкнул засов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Марина могла видеть Олега.
Он стоял в прихожей, спокойный, даже элегантный в своём домашнем шёлковом халате. В руке он держал бокал коньяка. Из гостиной доносилась незнакомая музыка, что-то ритмичное, чужое, что никогда не звучало в этих стенах.
— Зачем этот шум, Марина?
Голос Олега был ровным, как кардиограмма. Ты же интеллигентный человек.
— Впусти меня, — прохрипела она, — это мой дом, здесь вещи моих родителей.
— Где Цезарь? Что вы сделали с котом?
— Кот в безопасности, не беспокойся. А вот насчёт дома… Олег сделал глоток и посмотрел на неё поверх бокала.
— Марин, ты всегда была прекрасным врачом, но совершенно никудышным юристом.
Он отошёл вглубь прихожей и взял с тумбочки папку и, приоткрыв дверь чуть шире, бросил документы на столик для ключей.
— Помнишь прошлый месяц?
Инвестиционный проект расширения клиники? Ты так торопилась на операцию, что подписала бумаги, даже не дочитав до середины. Ты доверяла мне, Марин. Это было твоей главной ошибкой. Марина схватила листы. Глаза отказывались фокусироваться, но юридические термины жгли сетчатку. Договор дарения, безотзывная доверенность.
— Ты… ты обманул меня? Голос её сорвался.
— Я просто оптимизировал наши активы, Олег усмехнулся.
— Тебе всё равно некогда заниматься бытом. Ты так привыкла смотреть в микроскоп на чужие глаза, Марин, что совсем ослепла в собственной жизни. Ты не заметила, как я устал от твоих дежурств, от твоих вечных рассказов о чужих диагнозах. Мне сорок шесть, я хочу жить сейчас, а не ждать, когда у тебя закончится очередная смена. В этот момент в прихожую вышел Павел, сын.
Марина вздрогнула, её сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой силой.
Паша, её единственный сын, в которого она вложила всю душу. Он был одет в новую кожаную куртку, от которой пахло дорогим магазином.
— Паша!
Марина протянула к нему руку.
— Пашенька, скажи ему, он же… он же всё отобрал…
Павел не шевельнулся. Он смотрел на мать со смесью скуки и раздражения.
— Мам, ну правда, хватит.
Он даже не подошёл ближе.
— Отец прав, ты сама хотела этого. Ты же всегда говорила, что тебе ничего не нужно, кроме твоей работы. Папа даёт мне долю в новом бизнесе, я не могу сейчас рисковать всем из-за твоих истерик. Тебе нужно отдохнуть, остыть.
— Поживи пока в общежитии, отец там всё оплатил на пару месяцев.
Марина смотрела на сына и не узнавала его. Этот молодой человек с холодными глазами не имел ничего общего с тем мальчиком, которому она когда-то дула на разбитые коленки.
Его купили. Купили, дали долю в бизнесе, курткой, возможностью жить красиво здесь и сейчас, не дожидаясь, пока мать заработает на очередной операции.
Она поняла, что Паша не жертва обмана. Он был соучастником. Он знал всё заранее. Возможно, он даже помогал отцу выбирать момент, когда Марина будет наиболее вымотана работой.
Олег поставил бокал на тумбочку и выставил за порог один единственный чемодан.
— Тут твои халаты, кое-какая одежда и твои бесконечные справочники. Фотографии родителей. Извини, Аня сказала, что они не вписываются в новый интерьер. Я их пока прибрал.
Марина стояла, прижав папку с документами к груди. В подъезде было холодно, и она чувствовала, как внутри неё всё вымерзает, превращаясь в ледяную пустыню.
Олег шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Он наклонился к её уху, и Марина почувствовала запах коньяка и его дорогого одеколона, того самого, что она подарила ему на прошлый день рождения.
— Несуйся больше в мою жизнь, Марина, — прошептал он ей прямо в лицо. Для этого мира ты уже старая модель, списанная техника. Скоро ты приползёшь ко мне за рецептом на хлеб, но я не дам тебе икорки. Помни об этом в своём новом приюте.
Стальная дверь захлопывалась тяжёлым окончательным звуком. Щёлкнул замок.
Тот самый, новый, к которому у неё никогда не будет ключа.
Марина осталась стоять в тёмном подъезде. Сверху, через бетонные перекрытия, доносились приглушённые звуки чужой музыки.
Она опустила глаза на свои руки. Те самые руки, которые сегодня спасли зрение ребёнку. Сейчас они казались ей чужими, бесполезными и бесконечно одинокими.
Марина взяла чемодан за ручку и начала медленно спускаться по лестнице. Лифт она вызвать не решилась. Ей казалось, что если она посмотрит в зеркало еще раз, то просто рассыплется на куски.
За окнами подъезда сгущались сумерки, и город, который она знала всю жизнь, внезапно стал огромным, холодным и абсолютно равнодушным.
Дверь общежития на окраине города открылась с тяжелым надрывным стоном несмазанных петель.
Марина замерла на пороге, вдыхая густой слоистый воздух вестибюля. Здесь пахло застарелым табачным дымом, прогорклым жиром от жарки лука и той специфической сыростью, которая намертво въедается в стены старых зданий с подтекающими трубами.
Дежурная, женщина неопределённого возраста, даже не подняла глаз от телевизора, где гремело какое-то ток-шоу.
— Номер девять, второй этаж, ключ в замке, постельная под залог, — бросила она, не оборачиваясь.
Марина подхватила чемодан. Колесики противно дребезжали по щербатой плитке пола. В узком коридоре тускло мигала одинокая лампа.
Девятая комната оказалась тесным пеналом с узким окном, выходящим на серую кирпичную стену соседнего склада.
Две панцирные кровати с провисшими сетками, колченогий стол и шкаф, дверца которого держалась на честном слове. Она села на край кровати. Жёсткая сетка отозвалась жалобным скрипом. В наступившей тишине Марина слышала, как за стеной кто-то надсадно кашляет, а на кухне в конце коридора гремят кастрюлями и громко ругаются на непонятном наречии.
Она достала телефон.
Пальцы, привыкшие к точности микрохирургических инструментов, сейчас казались чужими и непослушными.
Марина набрала номер Веры, своей ближайшей подруги и коллеги, с которой они проработали бок о бок 15 лет.
— Верочка, здравствуй, мне нужно поговорить.
— Марин?
Голос подруги прозвучал странно, натянуто и неестественно.
— Ох, Марин, Олег звонил сегодня, сказал, что ты… что ты серьезно заболела.
— Что у тебя срыв и тебе нужно полное уединение и лечение. Он просил нас пока тебя не беспокоить. Прости, мне сейчас совсем некогда, у нас комиссия из департамента.
Гудки. Короткие, безжалостные.
Марина попробовала набрать заведующего отделением, сброс.
Попробовала написать Павлу. Абонент ограничил круг лиц, которые могут отправлять ему сообщения.
Олег работал профессионально.
Он не просто выставил её за дверь, он стер её из реальности, обложив ватой ложной заботы о её душевном здоровье.
Для всех успешных и уважаемых людей города Марина Сергеевна больше не существовала. Была только несчастная женщина, потерявшая рассудок на фоне переутомления.
Пошёл дождь, мелкий, ледяной, типичный для этого времени года. Марина не могла больше оставаться в четырёх стенах, которые словно сжимались, вытесняя кислород.
Ноги сами повели её назад, в центр, к дому с высокими потолками и хрустальной люстрой. Ей нужно было забрать хотя бы одну вещь, семейный альбом. Там были письма отца с фронта фотографии матери, те самые, которые Аня назвала хламом.
У подъезда стояла грузовая газель. Дворник, прикрыв голову обрывком полиэтилена, вытаскивал из подъезда картонные коробки и безжалостно швырял их в сторону мусорных баков.
Марина замерла. На одной из коробок, обмотанной скотчем, жирным маркером было размашисто написано «ХЛАМ МАРИНЫ».
— Эй, любезный! — голос ее сорвался на хрип. — Остановитесь! Это мои вещи! Дворник сплюнул под ноги и безучастно кивнул наверх.
Марина подняла голову. На их балконе в мягком свете уличных фонарей стояла Аня.
На ней было лёгкое шёлковое платье, из тех, что Марина покупала для отпуска.