В руке девушка держала бокал тёмно-красного вина.
Аня заметила Марину и театрально приложила ладонь к губам.
— Ой, Марина Сергеевна, а мы тут генеральную уборку затеяли. Олег сказал вам всё равно эти старые бумажки не пригодятся в вашей новой…» Она запнулась, подыскивая слово
«…резиденции».
Аня медленно наклонила бокал. Густая рубиновая жидкость тонкой струёй полилась вниз, прямо в открытую коробку, из которой выглядывал край чёрно-белой фотографии. Марина бросилась вперёд. Она упала на колени в лужу у бака, лихорадочно разрывая картон.
— Ой, кажется, дождик пошёл, — донёсся сверху издевательский смех.
— Мусору! Мусорное место, дорогая! Вино попало точно на лица родителей. Старый снимок — отец в военной форме и мать, смеющаяся с огромным букетом сирени.
Красное пятно расплывалось по бумаге, превращая их черты в кровавое месиво. Марина терла снимок подолом своего плаща, но становилась только хуже. Грязь смешивалась с вином, глянец бумаги лопался. Она сидела в грязи, прижимая к груди мокрые, изуродованные клочки своей прошлой жизни.
Дождь усиливался, смывая последние капли вина с её лица, и нельзя было понять, то ли это вода с неба, то слезы, которые она так долго пыталась держать.
Наверху захлопнулась балконная дверь, и в окнах её бывшей гостиной вспыхнул тёплый уютный свет, отсекая Марину от всего, что она любила.
На следующее утро Марина отправилась в департамент здравоохранения. Она всё ещё надеялась, что её имя, её репутация и спасённые ею люди что-то значат.
— Марина Сергеевна, поймите меня правильно.
Чиновник, бывший когда-то её сокурсником-двоечником, старательно прятал глаза за толстыми стёклами очков.
— Олег Игоревич предоставил справки. Ваше состояние вызывает опасения. В клинике вам сейчас работать нельзя. Максимум, что я могу вам предложить, учитывая ваши заслуги…
Он протянул ей направление. Поликлиника номер четыре. Район за литейным заводом. Место, которое в городе называли «Ямой».
Здание поликлиники встретило её облупившимся фасадом и тяжёлым запахом немытых тел в коридорах. Очередь к дежурному врачу напоминала живую стонущую змею.
Здесь не было белоснежных халатов и тихой классической музыки.
Здесь были люди, доведённые до отчаяния болезнями и нищетой. Заведующий, грузный мужчина с одышкой и лицом, иссечённым капиллярной сеткой, оглядел Марину с ног до головы.
— Ну что, звезда микрохирургии, прибыли в наши пенаты?
Он усмехнулся, и Марина почувствовала запах дешёвого коньяка.
— Здесь у нас не операционные со стерильным воздухом. Здесь у нас конвейер. Пять минут на пациента. Бинтов не хватает, антисептик экономим. Привыкай к войне, Сергеевна, и не вздумай здесь свои порядки наводить.
Её кабинет оказался коморкой с треснувшим окном и шатающейся кушеткой. Первые два часа приёма Марина едва держалась.
Пациенты заходили один за другим. Старик с гноящейся катарактой, женщина с красными от недосыпа глазами. Молодой парень с травмой от станка. Каждый смотрел на неё либо с безразличием, либо с глухой злобой. За то, что заставило ждать.
К концу смены Марина чувствовала себя выжитой. Она вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть хотя бы этот тяжёлый, пахнущий гарью воздух. У входа стояла компания подростков в дорогих спортивных костюмах.
Среди них Марина с содроганием узнала Артёма, лучшего друга своего сына Павла.
Они окружили человека, сидевшего прямо на бетонных ступенях. Это был бездомный, в лохмотьях, всклокоченной бородой, но почему-то с неестественно прямой спиной.
Артём хохоча пытался затушить сигарету о край его поношенного пальто, а другой парень снимал всё это на телефон.
— Эй, дед, изобрази что-нибудь, скажи спасибо молодым и красивым.
Артём замахнулся, намереваясь ударить бездомного ногой в плечо.
— А ну пошли прочь, Марина шагнула вперёд. Её голос, тот самый, от которого замолкали интерны в операционный, прозвучал хлёстко, как удар кнута.
Подростки замерли.
Артём узнал её, его лицо на мгновение перекосилось от замешательства, но он тут же взял себя в руки.
— О, Марина Сергеевна, а мы слышали, вы теперь здесь?
Он обвёл глазами обшарпанные стены поликлиники.
— Ну, удачи в лечении мусора. Пошли, пацаны, тут воняет.
Они ушли, громко переговариваясь и оборачиваясь.
Марина подошла к бездомному. Тот медленно поднял голову. У него были поразительные глаза, серые, ясные, абсолютно не подходящие к его жалкому виду. В них не было страха или мольбы, только бесконечная вековая усталость.
— Пойдемте со мной, — тихо сказала Марина. Нужно обработать рану.
В кабинете она заставила его снять грязное пальто. Под лохмотьями обнаружилась худоба, ограничившая с истощением, но руки… Длинные, чуткие пальцы, которые Марина невольно отметила взглядом профессионала. Когда она прикоснулась к его плечу ваткой со спиртом, он даже не вздрогнул.
— Медичи, кура те ипсум, — негромко произнёс он. Врач, исцели себя сам.
Марина замерла с пинцетом в руке.
— Вы знаете латынь?
— В прошлой жизни я знал многое, — он едва заметно улыбнулся.
— Спасибо вам. Вы единственный человек в этом районе, который смотрит на меня не как на кучу ветоши.
— Меня зовут Марина Сергеевна. А вас?
— Григорий. Просто Григорий.
Закончив обработку, Марина достала из сумки контейнер с едой, который собрала еще утром в общежитии. Там были голубцы, такие, какие она когда-то готовила для Павла и Олега. Она поставила контейнер перед Григорием.
Тот не набросился на еду. Он взял вилку так, словно сидел в дорогом ресторане и начал есть медленно, с достоинством, которое невозможно было скрыть никакими лохмотьями.
Марина сидела напротив, наблюдая за ним.
— Знаете, Григорий, — тихо произнесла она, — сегодня я впервые за долгое время чувствую, что я ещё жива.
Он отложил вилку и посмотрел ей прямо в глаза.
— У вас удивительные руки, Марина Сергеевна.
Они пахнут не только спиртом, но и тем особым благородством, которое дается лишь тем, кто видел жизнь в упор. Вы здесь не задержитесь. В этой поликлинике можно либо окончательно сломаться, либо стать святым. Но у вас другой путь. Вы либо сожжёте этот город своей правдой, либо найдёте в нём то, что было потеряно много лет назад.
Марина смотрела на этого человека и понимала. В этой яме, среди вони и безнадёги, она нашла что-то гораздо более важное, чем потерянная квартира или хрустальная люстра.
Она нашла союзника, который понимал цену каждого вздоха.
За окном поликлиники зажигались редкие фонари, выхватывая из темноты серые фигуры людей, спешащих домой.
Но Марина не спешила. Она чувствовала, как внутри неё, на месте ледяной пустыни, начинает разгораться маленький, едва заметный огонёк тихой и очень опасной решимости.
Убежище Григория находилось в подвале старой довоенной пятиэтажки, в двух кварталах от поликлиники. Здесь, среди переплетения горячих труб, обмотанных истлевшей стекловатой, пахло не сыростью, а пылью и старой бумагой. Вдоль стен громоздились стеллажи, сооружённые из перевёрнутых овощных ящиков. На них ровные стопки газет, обрывки ватмана и книги, чудом спасенные из макулатурных баков. На самодельном столе, освещенном единственной тусклой лампой без абажура, лежали чертежи, начертанные огрызком карандаша на обратной стороне рекламных плакатов.
Марина пришла после смены, когда город уже окутало тяжелое серое одеяло предзимних сумерек. Она принесла пакет с антибиотиками и мазью для перевязок.
Григорий сидел на низком табурете, склонившись над листом. Его пальцы двигались уверенно, вычерчивая идеально ровные линии без линейки. Он поднял голову, и Марина снова поразилась силой его взгляда — ясного, пронзительного, незамутненного нищетой.
— Вы во время, Марина Сергеевна, — он отложил карандаш.
— Этот подвальный жар — лучший лекарь для костей, но не для ран. Садитесь, в ногах правды нет.
Марина опустилась на ящик, покрытый чистым обрывком байкового одеяла. Она молча начала обрабатывать ожог на его предплечье след встречи с подростками.
— Григорий, — начала она, не поднимая глаз, — вы обещали рассказать, кто вы и как вы оказались здесь.
Григорий долго молчал. Слышно было, как в трубах ворочается вода и где-то за стеной глухо бухтит лифт.
— Пятнадцать лет назад, Марина Сергеевна, меня называли Григорием Александровичем, — начал он негромко. — Я был главным архитектором этого города. Каждое второе здание в центре — это либо мой проект, либо моя подпись на экспертизе.
— Я верил, что строю историю, а оказалось, строил склеп для самого себя.
Марина замерла. Она помнила это имя. Григорий Волков, золотой циркуль города, чьи проекты печатали во всех журналах.
— Потом был громкий скандал, суд, обрушение. Т.Ц. Плаза, продолжал он, глядя куда-то сквозь кирпичную стену. Мой амбициозный проект — стекло, бетон, летящие конструкции.
На этапе закладки фундамента ко мне пришёл молодой энергичный чиновник из приёмочной комиссии.
Олег Игоревич, ваш муж, Марина Сергеевна. Тогда он ещё не был владельцем клиник, он только учился оптимизировать потоки.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холод. Рука с ватным тампоном невольно дрогнула. Он предложил схему.
Григорий усмехнулся, и эта усмешка была горькой как полынь.
Сменить марку стали на арматуре, использовать более дешёвый бетон, а разницу — почти четверть бюджета — поделить.
Он принёс мне готовые расчёты, убеждал, что запас прочности и так избыточен.
Я выставил его из кабинета, спустил с лестницы, если быть точным.
Он на мгновение закрыл глаза, словно снова проживая тот день. А через месяц всё рухнуло. Не здание, моя жизнь.
При проверке выяснилось, что на чертежах с моей личной подписью стоят именно те экономные цифры. Подпись была подделана виртуозно, Олег тогда уже имел доступ к архивам. Здание дало трещину ещё на этапе отделки, погибли трое рабочих.
— Вся вина легла на меня. Десять лет строгого режима, конфискация имущества. Моя жена, Лидочка, она не выдержала позора.
Инфаркт прямо в зале суда, когда зачитывали приговор. Она ушла, думая, что я убийца.
В подвале стало невыносимо душно.
Марина смотрела на свои руки и видела на них невидимые пятна. Те 20 лет, что она прожила с Олегом в достатке, те бриллианты, что он дарил ей на праздники, та квартира в элитном доме — всё это было куплено на годы жизни этого человека и на жизнь его жены.
Она была соучастницей, сама того не ведая.
Каждая копейка в их семейном бюджете пахла ложью и бетоном, который убивает.
— Григорий, я не знала… Если бы я только знала… Голос её едва слышно шелестел в тишине.
— Вы не могли знать…
Он мягко коснулся её ладони своими сухими пальцами.
— Олег — мастер иллюзий. Он строит фасады, за которыми пустота. Но есть одна вещь, Марина Сергеевна, которую он упустил…
Он придвинулся ближе, его голос стал едва различимым шёпотом.
— Дом, в котором вы жили. Это был мой последний, честный проект перед арестом. Я строил его для города, но одну квартиру, ту самую, седьмую, планировал для себя. Я знал там каждый вентканал, каждую полость.
Когда я понял, что тучи сгущаются, я сделал там тайник. В кабинете за вторым плинтусом слева от окна есть глубокая ниша в стене.
Там лежат оригиналы тех самых чертежей ТЦ Плазы с моими реальными расчётами и пометками Олега, которые он забыл уничтожить, когда пытался меня купить.
— Я спрятал их там, думая, что вернусь через неделю. А вернулся через пятнадцать лет.
На улицу.
Марина почувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло.
Пазл сложился. Теперь это была не просто месть за измену. Это была война за справедливость, которая ждала своего часа полтора десятилетия.
— Сейчас это кабинет Олега, — прошептала она. Он никогда не выходит оттуда без ключа.
— Значит, нам нужен ключ, — Григорий снова взял карандаш.
— И план, как войти в дом, который считает вас врагом.
В то же самое время в квартире на втором этаже царила иная атмосфера.
Олег сидел в кожаном кресле, потягивая дорогой виски. В комнате пахло корицей и ванилью.
Аня зажгла ароматические свечи, расставив их на антикварном секретаре профессора.
— Котик, посмотри, как мне идут эти серьги, Аня крутилась перед зеркалом. В её ушах подрагивали тяжёлые золотые капли с изумрудами — подарок матери Марины.
Павел, сидевший на диване с ноутбуком, поднял голову. Его лицо дёрнулось.
— Эти серьги мать надевала только по самым большим праздникам. Они были для неё символом дома, тепла, того самого времени, когда они втроём ходили в парк по воскресеньям.
— Пап, может, не надо? — негромко спросил он. Это же мамины вещи, её память.
Олег равнодушно взглянул на сына.
— Память, Паша, это то, что хранится в голове, а не в шкатулках. Твоя мать сделала свой выбор. Она выбрала свои дежурства, своих нищих пациентов и своё высокое предназначение.
Если ей так нравится лечить мусор, пусть живёт как мусор.