Слова Нади прозвучали как окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. «Чтобы к завтрашнему дню тебя здесь не было». Миша стоял посреди кухни, ощущая ледяную пустоту внутри, которая была страшнее любой физической боли. Шея горела от ссадин, голова гудела от пережитого шока, но душевная рана, нанесённая тем ледяным равнодушием и яростью в глазах жены, кровоточила куда сильнее. Он медленно, как автомат, пошёл в комнату, которая когда-то была их спальней, а теперь превратилась для него в камеру временного содержания.
Его вещи уже давно были свалены в углу в бесформенную кучу, будто он здесь не жил, а лишь ночевал. Два старых чемодана, оставшихся ещё от родителей, и несколько сумок. Он начал механически складывать туда свои немногие оставшиеся пожитки: поношенную одежду, книги по инженерии, которые теперь казались ненужным хламом, несколько фотографий в рамках, на которых они с Надей ещё улыбались. Он вынул их из рамок и спрятал в папку, не в силах смотреть. Каждый предмет был молчаливым свидетелем крушения его жизни.
Главной проблемой были деньги. После ограбления у него не осталось ни копейки. Комнату снять было необходимо, но на что? В голове, несмотря на шок, мелькнула единственная возможность — позвонить другу. Другу, с которым они когда-то вместе начинали работать на заводе, но который несколько лет назад ушёл в свой небольшой бизнес. Они общались редко, но Миша знал, что Алексей человек отзывчивый. Стыд горел щеками, когда он набирал номер. Просить в долг после всего, что случилось, казалось последним унижением.
— Алёша, привет, это Миша, — его голос, сиплый от удавки, звучал чужим и жалким.
— Миш? Боже, что с тобой? Ты как? — в трубке послышалось немедленное беспокойство, тёплое и искреннее, от которого у Миши вдруг перехватило горло.
Он, сбивчиво, захлёбываясь, рассказал всё: увольнение, унижения дома, работу на такси, нападение. Рассказал про удавку, про угнанную машину и про то, как его выгнали в новогоднюю ночь. Слушая сам себя, он с ужасом понимал, насколько абсурдной и страшной стала его реальность.
На другом конце провода повисло тяжёлое молчание.
— Ты где сейчас? — спросил Алексей, и в его голосе не было ни капли осуждения, только твёрдая решимость.
— Дома. Вернее, пока ещё дома. Но меня выгнали. Нужно снять хоть комнату, но денег…
— Сиди там. Никуда не уходи. Я через сорок минут буду у тебя. Деньги будут. И кофе горячий привезу. Держись, братан.
Эти простые слова «держись, братан» стали первым лучом тепла в ледяном аду последних месяцев. Миша положил трубку и, опустившись на чемодан, впервые за много дней тихо, беззвучно заплакал. Друг, с которым он не виделся полгода, оказался куда более человечным, чем женщина, с которой он делил жизнь десять лет.
Алексей приехал, как и обещал. Он не стал лезть с расспросами, лишь обнял Мишу, увидев следы удавки на шее, сжал кулаки и выдохнул: «Твою мать…». Он привёз горячий кофе, бутерброды и толстую пачку денег.
— Это не в долг. Это тебе. На первое время, — твёрдо сказал он, видя, как Миша пытается что-то пробормотать про возврат. — Забудь. Ты мне жизнь когда-то спас, на той самой аварии на цеху. Помнишь? Считай, что я просто вернул старый долг.
Он помог донести чемоданы до своей машины и отвёз Мишу в район, где можно было снять недорого комнату. По дороге он говорил мало, но по делу.
— Комнату снимешь, отдохнёшь, отъешься. Потом думать будешь. У меня в цеху всегда есть место для толкового инженера, хоть ставка и меньше, чем у тебя была. Но это начало. О Наде… забудь. Такое не прощают.
Они нашли комнату в старом кирпичном доме на окраине. Хозяйка, пожилая женщина с усталыми глазами, посмотрела на Мишу, на его синяки, и спросила только: «Драки не будет? Пить не будешь?» Услышав «нет», просто кивнула и взяла деньги за месяц вперёд. Комната была маленькой, с единственным окном на промзону, с потрёпанным диваном, столом и стареньким холодильником. Но это было его пространство. Его крепость. Алексей помог занести вещи, оставил ещё немного денег на продукты и уехал, пообещав зайти через пару дней.
Оставшись один, Миша почувствовал странное опустошение. Острая паника сменилась глухой, усталой апатией. Он понял, что нужно купить хоть минимальные продукты: чай, хлеб, макароны (он невольно поморщился), что-то дешёвое на первое время. Деньги у него теперь были. Он вышел на улицу. День был серым, морозным, под ногами хрустел утоптанный снег, превратившийся в скользкую кашу. До ближайшего магазина нужно было проехать две остановки на автобусе.
Он дождался почти пустого автобуса, занёс внутрь свой самый тяжёлый чемодан с книгами и сел у окна. В голове крутились обрывки мыслей: как жить дальше, как начинать всё с нуля, как забыть тот ледяной взгляд Нади. Автобус резко тормозил и разгонялся, подпрыгивая на колдобинах. Подъезжая к его остановке, Миша поднялся, взял чемодан и пошёл к выходу. Шофёр, не дождавшись, пока он полностью сойдёт на тротуар, резко рванул с места.
Миша оказался на скользкой, неочищенной обочине. Нога в старой, стёртой подошвой обуви поехала вперёд по льду, припорошенному свежим снежком. Он отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но тяжёлый чемодан потянул его вниз. Он упал назад, и в следующее мгновение его затылок со всей силы ударился о жёсткий, как камень, лёд, скрытый под пушистым снегом.
Раздался глухой, страшный стук. В глазах вспыхнули ослепительные белые звёзды, а затем всё поплыло и потемнело. Острая, тошнотворная боль пронзила череп, отдаваясь огненным эхом во всём теле. Он лежал на снегу, не в силах пошевелиться, глядя в серое небо. Шум улицы, гул уехавшего автобуса — всё это уходило куда-то далеко, превращаясь в приглушённый фон. Сознание уплывало, как корабль в туман. Он попытался поднять руку, но пальцы лишь дёрнулись.
— Ой, батюшки! Мужчина! Да что же это такое!
Чей-то испуганный, старческий голос донёсся будто сквозь вату. К нему склонилось морщинистое лицо в платочке. Бабушка, худая, тщедушная, с авоськой в руке, смотрела на него полными ужаса глазами.
— Родной, ты как? Голова-то! Кровища!
Миша попытался что-то сказать, но губы не слушались. Из затылка растекалось по снегу тёплое, липкое пятно. Бабушка, забыв про свои сумки, упала перед ним на колени в снег. Она вытащила из кармана поношенного пальто старенький, но чистый носовой платок и прижала его к его голове.
— Держись, милок, держись! Скорая, скорее! — закричала она в пространство, но вокруг, на пустынной окраинной улице, никого не было.
Она, к удивлению Миши, оказалась на редкость решительной. Не дожидаясь помощи, она сунула свои авоськи ему под голову, чтобы было немного выше, и, кряхтя, поднялась.
— Никуда не денусь! Сиди тут! Вернее, лежи! — скомандовала она и заковыляла к ближайшему дому, громко стуча в калитки и крича: «Люди! Помогите! Человек умирает!»
Через несколько минут, которые показались Мише вечностью, к нему подбежали несколько человек из соседних гаражей. Кто-то уже звонил в скорую. Бабушка вернулась, снова опустилась рядом в снег и продолжала держать платок, теперь уже пропитанный кровью.
— Ничего, ничего, сынок, — бормотала она, глядя на его бескровное лицо. — Жив будешь. Всё наладится. Видела я таких, на войне… Ты держись.
Её руки, тёплые и жилистые, не отпускали его. Её голос, тихий и успокаивающий, пробивался сквозь нарастающий шум в ушах. Он смотрел в её добрые, испуганные глаза и думал, что эта незнакомая старушка, рискуя простудиться, промочив колени в снегу, проявляет к нему больше человечности и заботы, чем его собственная жена за последний год. Эта мысль была горькой, но в ней была какая-то странная, очищающая правда.
Вдали завыла сирена скорой помощи. Миша чувствовал, как силы покидают его. Темнота на краях зрения смыкалась. Последнее, что он помнил перед тем, как потерять сознание, — это твёрдое прикосновение бабушкиной руки к своему лбу и её шёпот: «Выживешь, родной. Выживешь обязательно…». И тогда, в ледяной темноте, ему показалось, что в этой безымянной старушке было больше семьи, чем во всём его прежнем, рухнувшем мире. Потом наступила тишина и пустота.
***
Его доставили в больницу с черепно-мозговой травмой средней тяжести и подозрением на сотрясение мозга. В приёмном отделении, куда его внесли на носилках, было шумно и суетливо. Пока врачи оказывали неотложную помощь, медсестра аккуратно сложила его личные вещи в прозрачный пакет: поношенную куртку, старый телефон с севшей батареей, ключи и потрёпанный бумажник. В кармане брюк её пальцы нащупали плотную пачку денег — те самые, что дал Алексей на первое обустройство.
Когда Миша пришёл в себя, он уже лежал в палате неврологического отделения. Голова была туго перевязана, рана на затылке ныла тупой, постоянной болью, а мир вокруг казался зыбким и нереальным. Самым страшным была пустота. Казалось, что в его сознании кто-то вырезал острым ножом целые куски жизни. Он помнил, как его зовут. Помнил, как выглядит снег и как пахнет больница. Но всё, что было связано с его личностью, с его прошлым, — исчезло. Он не мог вспомнить, где живёт, есть ли у него родные, кем работает. В голове плавали обрывки: запах машинного масла, звук станка, чей-то женский смех, который почему-то заставлял сжиматься сердце от тоски. Но лица, имена, места — всё это растворилось в густом тумане.
К нему подошла медсестра, добрая женщина лет пятидесяти.
— Ну как вы себя чувствуете, Михаил? — спросила она, поправляя подушку.
— Голова… болит, — с трудом выдавил он. — Я… кто я?
— Вы Михаил. Вас нашли на улице, вы упали и ударились головой. У вас травма. Память может так сбоить, это временно, не пугайтесь, — успокоила она, но в её глазах мелькнула тень беспокойства. — У вас есть документы? Родные? Может, телефон кого-нибудь?
— Не… не помню, — честно признался он, и от этого признания стало ещё страшнее.
Позже ему принесли пакет с вещами. Он механически перебрал их. Телефон не включался. В бумажнике не было ни прав, ни паспорта, только несколько сотенных купюр и фотография… Он долго смотрел на потрёпанный снимок, где он, молодой и улыбающийся, обнимал женщину со светлыми волосами. Женщина смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, и её улыбка казалась напряжённой. Кто она? Жена? Подруга? Сердце ничего не подсказывало, лишь ныло от непонятной, глухой боли. И была пачка денег. Довольно крупная сумма. Откуда? Не помнил.
Когда медсестра вышла, он взял плотную пачку и долго держал её в руках. Деньги. Они были единственным материальным свидетельством какой-то его прежней жизни, но ключа к разгадке не давали. Он с трудом поднялся и спрятал пачку в выдвижную тумбочку у кровати, под стопку больничных простыней. Инстинкт самосохранения, глубже памяти, подсказывал: это всё, что у него есть. На будущее. Потому что будущее виделось ему абсолютно пустым, серым и одиноким.
Мысль о том, что его никто не ищет, крепла с каждым днём. Никто не звонил в больницу, не приходил, не спрашивал. Телевизор в палате молчал. Он был человеком-невидимкой, выпавшим из жизни. Иногда, глядя на других пациентов, к которым приходили семьи, приносили передачи, цветы, он чувствовал острое, почти физическое чувство тоски. Было ощущение, что близких у него нет. Или они есть, но им всё равно. Оба варианта были ужасны.
— Доктор, — спросил он у лечащего врача, молодого невролога с усталым лицом. — А как… как найти своих? Если не помнишь?
Врач вздохнул.
— Михаил, мы подали запросы. По отпечаткам пальцев, если вы где-то были на учёте. Но это процесс небыстрый. А вы совсем ничего не можете вспомнить? Место работы? Имя жены?
— Нет, — тихо ответил Миша, глядя в окно на голые ветки деревьев. — Только… только что мне было очень плохо. И очень одиноко. Даже до… до падения.
Единственным светлым пятном в его больничной жизни стала санитарка, тётя Таня, та самая, что нашла его на улице и вызвала скорую. Она приходила к нему в палату, приносила иногда домашний пирожок или яблоко, садилась рядом и просто рассказывала о своей жизни, о детях, о даче. Её присутствие было тихим и успокаивающим.
— Вы знаете, тётя Таня, — сказал он как-то раз, — я эти деньги в тумбочке прячу. На будущее. А есть ли оно, это будущее? Кому я нужен?
— Что вы, милый, — отмахнулась она, поправляя ему одеяло. — Всякому человеку будущее нужно. Вы ещё ой как нужны будете. Выздоровеете, память вернётся — и всё образуется. А деньги… деньги спрятать — дело правильное. Мир-то какой нынче.
Тем временем, в городе, единственный человек, который действительно переживал за Мишу, его друг Алексей, находился в состоянии растущей тревоги. Он заехал на следующий день после того, как помог снять комнату, но дверь ему не открыли. Подумал, что Миша ещё не вернулся или крепко спит. Зашёл через день — то же самое. Спросил хозяйку, та развела руками: «Заплатил за месяц и пропал. Вещи внутри есть. Может, к родне уехал?»
Алексей начал звонить. Телефон Миши не отвечал. Он объехал все ближайшие магазины, больницы, даже заглянул в отделение полиции, где Миша писал заявление об угоне. Там только пожали плечами: «Дело в работе, машину не нашли, потерпевший на связь не выходит». Тревога переросла в панику. Он думал о самом страшном: не навредили ли те самые подонки, что ограбили его? Не свели ли счёты? Он даже поехал к дому Нади, но стоял в машине напротив, не решаясь подойти. Он знал её характер и боялся, что её реакция только всё осложнит. А вдруг Миша просто уехал, не сказав никому, решив начать жизнь с чистого листа? Эта мысль тоже приходила, но не успокаивала.
В итоге Алексей принял тяжелое, возможно, ошибочное решение. Он не стал подавать заявление о розыске официально и не полез с расспросами к Наде. Он рассудил, что если Миша действительно захотел исчезнуть, то не стоит его искать. А если с ним что-то случилось… то полиция и так уже в курсе его истории. Он ограничился тем, что оставил свой номер телефона хозяйке комнаты и периодически сам заезжал туда в надежде найти хоть какую-то зацепку. Но её не было. Миша растворился в холодном январском городе, а его друг, мучаясь чувством вины, просто ждал, надеясь, что он объявится сам. Эта пауза, это недопонимание стали роковыми. В тот самый момент, когда один отчаянно нуждался в помощи, другой, из лучших побуждений, эту помощь не предложил, решив уважать возможное желание на невмешательство. Так тонкая нить, которая могла бы вытащить Мишу из беспамятства, оборвалась, не успев натянуться. Он остался один на один с пустотой в голове и пачкой денег в тумбочке, символом непонятного прошлого и такого же неясного будущего.
***
Промежуток времени между падением на льду и текущим моментом для Миши стёрся в сплошное серое пятно с редкими островками ясности: больничные стены, лица врачей, монотонные дни. Поскольку личность установить не удалось, а здоровье требовало дальнейшего восстановления, его, как лицо без определённого места жительства и документов, включили в государственную программу социальной реабилитации. Физические травмы заживали: сняли швы с затылка, прошли головные боли. Но провал в памяти оставался глухой, непроницаемой стеной. Он знал своём имя, выданное ему в больнице, мог поддерживать бытовые разговоры, но его прошлое было как книга на неизвестном языке: он видел обложку, чувствовал вес, но не мог прочитать ни строчки.
С ним начали работать специалисты: психиатры и психологи. Основной его лечащий психотерапевт, Анна Сергеевна, была женщиной лет сорока с тихим, внимательным голосом и спокойными глазами, в которых не было ни жалости, ни любопытства, только профессиональная сосредоточенность. Они встречались в кабинете, уставленном книгами и зелёными растениями, дважды в неделю.
— Михаил, сегодня давайте попробуем просто поговорить о ваших ощущениях, — предлагала Анна Сергеевна, делая заметки в блокноте. — Что чувствуете, когда пытаетесь заглянуть «туда», в то, что было до больницы?
— Пустоту, — честно отвечал он, сжимая руки на коленях. — И… страх. Будто там что-то очень плохое. Очень холодное. Я не хочу туда.
— Это естественная защитная реакция психики, — объясняла она. — Возможно, ваша травма — не только физическая. Возможно, сознание защищается от болезненных воспоминаний. Но чтобы двигаться дальше, нам нужно осторожно наладить контакт с тем, что вы прячете от себя.
Шли недели. Стандартные методики давали минимум результатов. Всплывали лишь обрывочные, лишённые контекста образы: жёлтый свет фонаря на снегу, запах бензина, ощущение тугой петли на шее, от которого он вздрагивал и хватал себя за горло. Анна Сергеевна наблюдала за этими реакциями всё пристальнее. Она поняла, что имеют дело с глубокой психологической травмой, наложившейся на физическую. Было принято решение, с его согласия, попробовать методику управляемого погружения в транс — гипнотерапию, чтобы осторожно обойти защитные барьеры сознания.
Сеанс был назначен на тихий вечер. В кабинете было приглушённое освещение. Миша, немного нервничая, устроился в мягком кресле.
— Вы полностью в безопасности, Михаил, — говорил спокойный голос Анна Сергеевны. — Вы здесь, со мной. Ничто не может причинить вам вред. Мы просто посмотрим… Сосредоточьтесь на дыхании. Вдох… выдох… Представьте, что вы спускаетесь по длинной, безопасной лестнице. С каждым шагом вы расслабляетесь всё больше…
Голос врача становился фоновым, мерным, сливающимся с тиканьем часов. Миша чувствовал, как тяжелеют веки, как тело становится невесомым. Стены кабинета расплылись. Он мысленно шагал вниз, в мягкую, тёплую темноту. И вдруг из этой темноты вырвался резкий, пронзительный, как ледяная игла, женский голос. Он звучал не извне, а изнутри, заполняя всё его существо ледяной яростью и презрением.
— На Новый Год никакого оливье не будет!
Слова ударили по сознанию с такой силой, что его тело в кресле дёрнулось. Он застонал.
— Что вы видите? Что слышите? — мягко, но настойчиво спросил голос Анна Сергеевны где-то издалека.
— Она… кричит… — его собственный голос прозвучал чужим, захлёбывающимся. — Ты… ни копейки в дом не приносишь! Ничего не стоишь! Выйдешь работать на такси!
Он видел обрывки: кухню, украшенную к празднику, но лишённую тепла. Тарелку с чем-то безвкусным. Свои руки, лежащие на столе, беспомощные. И её лицо — красивое, знакомое до боли, но искажённое холодной, нечеловеческой злобой. Это был не гнев, не обида. Это было уничтожение.
— Кто она, Михаил?
— Жена… Надя… — выдохнул он, и с этим именем хлынул поток. Не упорядоченные воспоминания, а обломки чувств: унижение, голод, страх, стыд. Ощущение удавки на шее в темноте. Снег под спиной. И снова её голос, уже утром, ледяной и спокойный: «Ты мне не муж. Ты — обуза. Чтобы к завтрашнему дню тебя здесь не было».
Он зарыдал в трансе, тихо, безнадёжно, как ребёнок. Анна Сергеевна осторожно выводила его из состояния, но дно было пробито. С этого дня, с этой фразы про оливье, стена начала рушиться. В последующие сеансы под гипнозом и в моменты ясности стали всплывать всё новые и новые кусочки мозаики. Он вспомнил завод, свой кабинет. Вспомнил, как дарил шубу, и её сияющие глаза, которые позже стали смотреть на него с презрением. Вспомнил макароны без масла и вкусный запах еды, которая была не для него. Вспомнил лицо друга, Алексея, и его помощь. Вспомнил ту самую комнату и роковую поездку в автобусе.
Анна Сергеевна, собрав воедино картину, провела консилиум с коллегами. Диагноз был ясен: тяжёлая психологическая травма на фоне длительного эмоционального насилия и физической опасности. Память не возвращалась полностью, потому что возвращаться, по сути, было некуда — к боли, предательству и опасности. И ключевой вывод, который терапевт озвучила на одном из сеансов уже в ясном сознании, был безжалостно точен:
— Михаил, исходя из всего, что вы восстановили, мне нужно сказать вам жёсткую вещь. Вашей жене, Наде, муж — то есть вы, как партнёр, как любимый человек — был не нужен. Вы были нужны как источник благосостояния. Когда этот источник иссяк, вы превратились в проблему, которую она пыталась решить методами унижения и давления, чтобы либо сломать вас и сделать безропотным слугой, либо вынудить уйти. Ваша травма и последующая потеря памяти стали для неё… удобным решением. Она вас не искала. Она даже не обратилась в полицию с заявлением о пропаже человека, хотя вы были её официальным мужем. Это о многом говорит.
Миша сидел, сжав кулаки, глядя в пол. Знать это было страшнее, чем не помнить.
— Значит, мне некуда возвращаться? — спросил он глухо.
— Возвращаться в тот дом — значит снова подвергнуть себя разрушительному воздействию. Это опасно для вашего психического здоровья. Вам нужно место, где вы сможете восстановиться, почувствовать себя в безопасности, и начать жизнь заново. С документами, с работой.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Наши хорошие, мы рады, что вы с нами! Желаем хорошо провести новогодние каникулы!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)