Десять лет их брак казался идеальным. Миша, солидный главный инженер завода, был надежной опорой для Нади и ее сына Саши от первого брака. Он полностью обеспечивал семью, создавая уютный мир, где Надя могла заниматься домом и маленьким хобби-магазинчиком в соцсетях. Жизнь текла плавно, как широкая река, полная достатка и спокойного взаимопонимания. Казалось, ничто не сможет поколебать эту идиллию, выстроенную годами.
Всё рухнуло в один момент с приходом экономического кризиса. Завод, как и многие другие предприятия, стал резко сокращать штат. Миша, несмотря на свой опыт и высокую должность, оказался среди тех, кого уволили в первую очередь. Работу его уровня в городе не было, а на меньшую зарплату идти он отказывался, надеясь на лучшее. Месяцы тщетных поисков опустошали и кошелек, и душу. Он сидел дома, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
Надя восприняла его увольнение не как общую беду, а как личную обиду и предательство. Её маленький магазинчик, к удивлению, стал приносить неплохой доход, и это дало ей ощущение власти. Из ласковой жены она постепенно превращалась в надзирателя. Её слова, прежде мягкие, теперь резали, как лезвие. Унижения стали частью их повседневного быта, тонкими, но болезненными уколами.
— Ты хоть понимаешь, что мы живем на мои деньги теперь? — спрашивала она, разглядывая чеки из магазина. — Саше на новый рюкзак нужен, а ты тут сидишь, газеты листаешь. Мужчина должен решать проблемы, а не создавать их.
Миша молчал, сжимая пальцы. Гордость, которая всегда была его стержнем, теперь гнулась под тяжестью стыда. Он пытался объяснить, что ищет работу, что рынок труда в упадке, но её это не интересовало. Её интересовали результаты, которых не было.
Самым явным и ежедневным унижением стала еда. Раньше Надя готовила с любовью, радуя семью разносолами. Теперь кулинарные изыски остались в прошлом. Для Миши она ставила на стол тарелку с пустыми, сваренными без соли макаронами, иногда сжалившись и бросив сверху кусочек масла размером с горошину.
— На твои паи уже не потянуть, — сухо поясняла она, садясь за стол с Сашей. Перед ними дымилась жареная курица с картофелем, пахло специями и домашним уютом, которого для Миши больше не существовало.
Он молча брал вилку и начинал есть. Сухие, безвкусные макароны вставали комом в горле. Он давился, запивая водой, но не произносил ни слова. Сопротивляться означало спровоцировать новый скандал, новый поток упреков. Ему было проще проглотить эту безвкусную пищу вместе с унижением.
Иногда, ловя на себе сырой, изучающий взгляд пасынка, Миша опускал глаза. Он боялся увидеть в них не детское сочувствие, а пренебрежение, перенятое от матери. Саша учился у жизни, и урок был жестоким: тот, кто не приносит деньги, не заслуживает ни уважения, ни вкусного ужина. Так, день за днем, рушилось всё, что они строили годами.
В воздухе уже витал предновогодний дух, запах мандаринов и хвои. Все вокруг готовились к празднику, но в их доме царило напряженное молчание. Миша, наивно, надеялся, что Новый год станет переломным моментом, что Надя смягчится, вспомнит былые чувства. Он предложил помочь с уборкой, купить ёлку, украсить дом, пытаясь хоть как-то вернуть тепло.
Он заговорил об этом за ужином, снова ковыряя вилкой в пресных макаронах. Надя и Саша доедали домашние котлеты с гречкой.
— Надя, давай хоть на праздник купим хороших продуктов, — тихо начал он. — Я могу сделать оливье, как ты любишь, с настоящей докторской, с дорогими огурцами... Вспомним старые добрые времена.
Надя медленно отложила вилку. Её взгляд был холодным и абсолютно бесстрастным. Она вытерла губы салфеткой, как будто готовясь объявить что-то очень важное.
— На Новый Год никакого оливье не будет, — отрезала она, и её голос прозвучал, как приговор. — Тратить мои деньги на деликатесы для бездельника я не намерена. И вообще, — она сделала паузу, чтобы её слова обрели нужный вес, — выйдешь работать на такси. С завтрашнего дня. Хочешь есть — зарабатывай.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как гиря. Миша почувствовал, как внутри всё оборвалось. Работа на такси для бывшего главного инженера была последним, самым горьким падением. Но, глядя в её непреклонное лицо, он понял — это не предложение. Это приказ. Последняя черта, за которой кончается даже призрачное подобие семьи и начинается что-то совсем иное.
***
Слова Нади про такси и отмену оливье звенели в ушах Миши еще долго после того, как она ушла в свою комнату. Он сидел на кухне перед пустой тарелкой, и казалось, что даже воздух вокруг пропитался ледяным презрением. Её указ стал последней каплей, окончательным переводом его статуса из «мужа» в «нахлебника», обязанность которого — немедленно начать приносить деньги, любые деньги. Его самооценка, и без того подкошенная месяцами безработицы, рухнула ниже плинтуса.
Каждый день становился пыткой не столько от безделья, сколько от осознания своей ненужности в собственном доме. Он наблюдал, как Надя вела свой бизнес: упаковывала заказы, общалась с клиентами по телефону сладким, профессиональным голосом, который никогда больше не звучал для него. Она теперь позволяла себе маленькие слабости: дорогие сыры к завтраку, импортные йогурты, свежую выпечку из хорошей кондитерской. И всё это — только для себя и Саши.
— Мам, а можно мне ещё кусочек того норвежского лосося? — спрашивал Саша за завтраком, тыча вилкой в изящную нарезку на тонком фарфоровом блюдце.
— Конечно, сынок. Растущему организму нужны витамины и качественный белок, — Надя ласково клала ему ещё ломтик, а её взгляд, скользнув по Мише, копошащемуся у плиты с чайником, становился колючим. — Не то что некоторые питаются воздухом и жалостью к себе.
Миша отворачивался к окну, глотая комок в горле. Он не понимал этой жестокости. Ведь он честно проработал все эти годы, выкладывался на заводе, чтобы в их доме было тепло, уютно и сытно. Он помнил, как светились её глаза, когда он дарил ей золотую цепочку с изумрудом на годовщину свадьбы. Помнил её счастливый визг и слёзы, когда она примерила ту самую норковую шубу, на которую он копил почти год. Тогда она называла его своим героем, своим оплотом. Куда делся тот человек? Что стало с той женщиной, которая целовала его в щёку и шептала «спасибо»?
Теперь же он ходил по дому на цыпочках, как призрак, с постоянно урчащим от голода и нервов животом. Макароны без масла и соли не насыщали, а лишь раздражали желудок и душу. Иногда, когда Надя уезжала на почту отправлять заказы, он заглядывал в холодильник. Полки ломились от деликатесов: сырокопчёная колбаса, несколько видов сыра, йогурты, фрукты, шоколад для Саши. Но он не смел ничего взять. Это была не его еда. Это была еда «добытчицы», подчеркивающая его нынешнее ничтожное положение.
Однажды вечером, когда рези в желудке стали нестерпимыми, он не выдержал. Надя с Сашей смотрели фильм в гостиной, доносялся хруст попкорна и их смех. Миша тихо открыл холодильник и отломил небольшой кусочек сыра. Он уже почти почувствовал его сливочный вкус на языке.
— Что это ты там нашёл съестного? — раздался у него за спиной ледяной голос.
Он вздрогнул и обернулся. Надя стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Её лицо было искажено гримасой брезгливого торжества.
— Я… у меня сегодня кружится голова от голода, — пробормотал Миша, чувствуя, как горит лицо. — Я думал…
— Ты думал, что можешь просто взять то, за что не заплатил? — она медленно подошла ближе и выхватила у него из пальцев кусочек сыра. — Это не твоё, Мишенька. Это куплено на деньги, которые я заработала. Ты же мужчина? Мужчина должен добывать, а не воровать у жены из холодильника.
— Я не воровал! Это наш общий холодильник! — вырвалось у него наконец, отчаянная попытка защитить последние остатки своего достоинства.
— Общий? — Надя фыркнула. — А твой вклад в его наполнение где? Нет вклада — нет и прав. Всё просто. Хочешь сыр — иди, поработай. Я же сказала: такси. Или дворником. Или грузчиком. Не важно. Важно, чтобы в дом несли деньги.
Она бросила кусочек сыра в мусорное ведро с таким видом, будто выкидывала что-то заразное.
— Вот. Теперь никто не воспользуется. Приятного аппетита.
И ушла, оставив его одного с жгучим стыдом и пустым, урчащим животом. В тот момент он понял, что это не просто ссора и не временные трудности. Это — система. Целенаправленное уничтожение его как личности, как мужчины. Ему отводилась роль безгласного слуги, обязанного искупить свою вину за потерю работы беспрекословным подчинением и физическим трудом низкой квалификации.
На следующий день Миша, подавленный и сломленный, сел за компьютер. Он ненавидел саму мысль о такси. Ему мерещились насмешливые взгляды бывших коллег, которые могли его узнать. Но выбора не было. Урчание в животе стало его постоянным спутником, тихим, но настойчивым напоминанием о его зависимости.
Регистрация на агрегаторе заняла несколько часов. Нужно было фотографировать документы на машину (их старенькую иномарку, купленную ещё в жирные годы), проходить виртуальный инструктаж. Каждый клик мышкой был для него унижением. Он, разрабатывавший сложнейшие технологические процессы, теперь изучал правила поведения с пассажирами и тарифы.
Вечером, когда он сообщил Наде, что завтра выходит на первую смену, она лишь кивнула, не отрываясь от ноутбука.
— Наконец-то. Не забудь, что бензин — за твой счёт. И с едой тоже определись. Я тебе макарон отварю с утра, можешь взять в контейнере.
— Надя, — тихо сказал он. — Мы что, совсем чужие стали? Почему ты так со мной? Я же всё для семьи…
Она медленно закрыла ноутбук и посмотрела на него. В её глазах не было ни злости, ни ненависти. Была лишь холодная, отстранённая пустота, которая пугала куда больше.
— А что я должна делать, Миша? — спросила она безразличным тоном. — Продолжать тебя кормить, поить и ждать, когда ты очнёшься? Мир жесток. Он не прощает слабости. Ты стал слабым. Я не могу позволить себе и Саше тащить тебя на себе. Вот и всё. Либо ты встаёшь и начинаешь бороться, как мужчина, либо… — она пожала плечами, — либо так и будешь жевать мои макароны, пока они совсем не надоедят.
Она не договорила, но угроза повисла в воздухе. «Пока не надоедят» означало «пока я не вышвырну тебя вон». Он это понял. И этот холодный, расчётливый взгляд убил в нём последнюю надежду на то, что в ней осталась хоть капля прежней любви. Оставался только страх, голод и приказ: «Выйдешь работать на такси». Его новая реальность начиналась завтра утром.
***
Приказ жены стал для Миши приговором, который не подлежал обжалованию. Новогоднее утро началось не с запаха ёлки и мандаринов, а с глухого урчания в животе и тяжёлого камня на душе. Надя, как и обещала, отварила ему полную кастрюлю макарон без всего и переложила в старый пластиковый контейнер.
— На обед, — бросила она, ставя контейнер на стол. — Не потратишь на еду — больше заработаешь. Бензин, я напоминаю, за твой счёт.
Она была одета в новый красивый домашний костюм, от неё пахло дорогим кофе и свежей выпечкой. Саша, сидя перед телевизором, уплетал глазированный сырок. Миша молча взял контейнер, кивнул и вышел в холодный подъезд. Его машина, некогда предмет гордости, теперь выглядела уныло и буднично. Он сел за руль, включил агрегатор, и на экране телефона замигала надпись: «Вы вышли на линию». Так начался его первый рабочий день.
Новогодняя ночь застала его на окраине города. Город ликовал, в окнах мигали гирлянды, на улицах было мало машин, но много веселящихся людей. Миша чувствовал себя абсолютно чужим в этом празднике. Он уже сделал несколько коротких поездок, заработав немного денег, которые тут же ушли на бензин. Голод давал о себе знать, но он не решался открыть контейнер с остывшими макаронами — это казалось последним, окончательным падением.
Ближе к полуночи, когда салюты уже отгремели в центре, пришёл новый заказ. Маршрут — на отдалённый дачный посёлок за городом. Сумма обещала быть солидной, и Миша, превозмогая усталость, согласился. Он думал о том, что, может быть, привезёт Наде хоть какую-то сумму, и её тон смягчится. Это была наивная, детская надежда, но другой у него не оставалось.
На указанном месте его ждали двое молодых парней. Они были трезвы, вежливы, одеты в тёплые спортивные костюмы.
— Здравствуйте, в СНТ «Берёзка», пожалуйста, — сказал один из них, садясь на пассажирское сиденье рядом.
Второй устроился сзади. Миша кивнул, включил навигатор и выехал на пустынную загородную трассу. Разговаривать не хотелось, пассажиры тоже молчали, лишь изредка перебрасывались негромкими фразами. За городом стало темно и тихо, только свет фар выхватывал из мрака голые деревья и сугробы.
Когда до посёлка оставалось около пяти километров, парень сзади вдруг вежливо попросил:
— Можно остановиться на минутку? Там, у того поворота. Нас друг должен встретить, на своей машине.
Миша, не заподозрив ничего плохого, притормозил на обочине у лесополосы. В эту секунду мир перевернулся.
Мгновенно, сзади на его шею накинули тугую петлю из тонкого, невероятно прочного шнура. Это была самодельная удавка, которая впилась в горло, перекрывая дыхание. Миша захрипел, инстинктивно вцепился руками в верёвку, пытаясь ослабить давление. Парень с пассажирского сиденья резко выхватил у него из рук телефон, отключил навигатор и агрегатор.
— Не дёргайся, дед, будет хуже, — проговорил он спокойно, почти по-деловому.
Задыхаясь, Миша чувствовал, как из его карманов вытаскивают кошелёк с деньгами за сегодняшнюю работу. Потом сильные руки потянули его назад, накидка с удавкой затягивалась всё туже. В глазах поплыли тёмные круги, сознание начало мутиться от нехватки воздуха. Он понял, что его убивают. За какие-то жалкие две тысячи рублей.
В последнем отчаянном порыве он рванулся всем телом, упёрся ногами в руль. Удавка на миг ослабла, и он судорожно глотнул ледяного воздуха. В машине началась борьба. Он бил локтями, пытался дотянуться до кого-то, но удавка снова затянулась. В глазах потемнело.
— Всё, хватит, — услышал он сквозь шум в ушах. — Живой больше нужен.
Петля резко ослабла. Миша рухнул головой на руль, давясь кашлем, горло горело нестерпимой болью. Его вытащили из машины и бросили в снег у обочины. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, чувствуя, как холодная влага проникает под одежду.
— С Новым годом, таксист, — усмехнулся один из нападавших, уже садясь за руль его же машины.
Второй, прежде чем уйти, наклонился над ним.
— Если в ментовку пойдёшь — найдём. Знаем, где твоя жена-красотка магазинчик ведёт. Понял?
Затем раздался рёв двигателя, и его машина, фарами выхватив на мгновение его фигуру в снегу, умчалась в ночь. Миша лежал, не в силах пошевелиться. Физическая боль от удавки и дикий ужас пережитого смешались с полным, абсолютным крушением всего. Он остался без денег, без машины, посреди леса в новогоднюю ночь. И ему было некуда идти.
Он не помнил, как добрался до ближайшей деревни. Шёл пешком, спотыкаясь, по тёмной дороге, ощупывая распухшую шею. В деревне, у заплаканной старушки, которой он должен был казаться призраком, он вызвал полицию. Потом, уже на попутке, которую дал какой-то сердобольный мужик, едущий с рыбалки, он добрался до дома. Было уже утро первого января.
Он открыл дверь своим ключом. В квартире пахло праздником: ёлкой, дорогими духами Нади и сладким вином. В гостиной, на чистом полу, валялись конфетти, на столе стояли пустые бокалы и тарелки от праздничного ужина, которого он был недостоин. Из спальни доносился ровный храп Саши.
Надя вышла на кухню в том же красивом костюме. Она выглядела отдохнувшей и довольной. Её взгляд скользнул по его грязной, мятой одежде, по лицу, на котором застыла маска шока и боли, остановился на тёмно-багровых полосах на шее.
На её лице не было ни испуга, ни сочувствия. Ничего. Лишь холодное, скулящее раздражение.
— Ну и видок, — произнесла она, наливая себе кофе из новой кофемашины. — Гулял, что ли, всю ночь? Где деньги? И где, кстати, машина?
Миша попытался что-то сказать, но из его пережатого горла вырвался лишь сиплый, хриплый звук. Он сделал глоток воздуха и прохрипел:
— На… на меня… напали. За городом… Машину угнали… Деньги отобрали… Еле живой…
Он показал на шею. Надя лениво подошла ближе, рассмотрела ссадины от верёвки. Её брови не дрогнули. В её глазах вспыхнул не страх за него, а чистая, неподдельная злость.
— Напали? — повторила она с ледяным сарказмом. — Угнали? Очень удобно. Значит, ты не только безработный, но теперь ещё и банкрот? И без машины? Ты понимаешь, что эта машина была оформлена на меня? Это моя собственность!
— Надя… они… удавку… — он пытался объяснить, но слова застревали в пересохшем горле.
— Молчи! — она резко повысила голос, её лицо исказила гримаса ярости. — Не надо мне дурацких сказок про удавки! Ты, наверное, напился где-то, врезался во что-то, а теперь придумываешь байки, чтобы оправдаться! Или просто продул всё в карты! Где моя машина, Миша?!
Она подошла вплотную и толкнула его в грудь. Он, ослабленный, едва устоял на ногах.
— Я… я заявление… в полиции написал… — прохрипел он.
— В полиции? — она засмеялась резко и неприятно. — Идиот. Теперь ещё и ментов ко мне в дом запустил? На мою машину? Ты хоть думал иногда? Или у тебя там опилки вместо мозгов? Ты должен был привезти деньги! Ты должен был решать проблемы, а не создавать их ещё больше!
Она отвернулась от него, будто от чего-то омерзительного.
— Всё. Ты мне не муж. Ты — обуза. Живой свидетель моего позора. Чтобы к завтрашнему дню тебя здесь не было. Понял? Убирайся. На улице, в подъезде, в полиции — где угодно. Мне плевать. Но в моём доме тебя больше нет.
Она ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Миша остался стоять посреди кухни, на которой ещё вчера варили ему макароны. Шея горела огнём, в ушах шумело, а в душе была лишь ледяная, абсолютная пустота. Его не просто ограбили и чуть не убили. У него отняли последнее — крышу над головой. И выбросили, как использованный, никому не нужный хлам. Новый год начался.
Продолжение здесь:
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Наши хорошие, мы рады, что вы с нами! Желаем хорошо провести новогодние каникулы!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)