Я собирала чемодан и думала: либо это лучшее решение в моей жизни, либо я конкретно спятила.
Лететь на край света к мужику, которого знаю восемь месяцев. К его родителям, которых вообще никогда не видела. В Сибирь. В январе.
Меня зовут Марта, мне 39, я инженер из Мюнхена.
У нас в Германии всё по полочкам. Налоги вовремя, газон подстрижен, в десять вечера тишина — иначе соседи настучат в полицию. Я всегда гордилась этим порядком.
А потом встретила Дмитрия на конференции в Вене.
Подруги крутили пальцем у виска: "Марта, русские — это непредсказуемость и крепкие напитки, опомнись!" Начальник намекал, что карьере это не поможет. Мама рыдала: "Там медведи по улицам ходят!"
Через восемь месяцев я купила билет в Иркутск. На Новый год.
Если думаете, что я влюбилась — не угадали. Я просто устала жить по инструкции.
Аэропорт. Минус восемнадцать. Я в ужасе
Иркутск встретил меня холодом, от которого нос замерзает за минуту.
— Это у вас тёплая зима, — сказал Дмитрий, целуя меня. — Обычно тридцать.
Тридцать?! Я же умру!
Ехали за город молча. Я смотрела в окно — бесконечные леса, ни одного подстриженного кустика. Дикая природа, которая живёт сама по себе.
В Баварии даже трава растёт по разрешению.
— Готова? — спросил Дмитрий у поворота к родительскому дому.
— Я учила правила этикета, — выдала я.
Он хохотнул:
— Забудь. Здесь тебя просто обнимут — и всё, ты уже родная.
Я подумала, что он шутит.
Меня встретили так, что я чуть не сбежала обратно
Деревянный дом. Дым из трубы. На крыльце — двое.
Виктор Сергеевич — огромный мужик с ладонями как лопаты. Людмила — круглолицая, в фартуке, с такими глазами, что сразу понятно: она тебя уже любит, даже если ты маньяк.
Я приготовила речь: "Здравствуйте, меня зовут Марта..."
Людмила не дала договорить.
Сбежала с крыльца, вцепилась в меня, расцеловала:
— Боже, какая красавица! Худая совсем! Виктор, чемоданы хватай, девочку заморозим!
Потом отстранилась, посмотрела серьёзно:
— У нас худоба — это когда не любят. А мы тебя уже любим.
Всё. Пять минут знакомства — и я уже "любимая".
В Мюнхене на это уходят годы.
Внутри дома было градусов двадцать пять. Мы, немцы, экономим энергию — у нас восемнадцать норма. Здесь можно было ходить в футболке.
Пахло пирогами и хвоей.
А потом началось безумие с едой
Людмила усадила меня за стол.
Я думала — лёгкий перекус.
На столе не было ни сантиметра свободного места. Грибы солёные. Сало. Соления. Блины горой.
— Ешь, не стесняйся!
Я вежливо отказалась — у нас так принято.
Людмила чуть не заплакала:
— Ты меня обижаешь? Я три дня готовила!
Дмитрий шепнул:
— Здесь отказ от еды = ты нас презираешь. Просто ешь.
Я ела. И думала: в Германии, чтобы услышать "я тебя люблю", нужны годы. Здесь прошло пять минут — и я уже своя.
Это было странно. И классно одновременно.
Вечером Людмила учила меня лепить пельмени. Взяла мои руки в свои — в муке, тёплые.
— Не бойся муки, доченька.
Моя мама в жизни так не сделала бы. Негигиенично же.
Но в тот момент я вдруг поняла: я тридцать девять лет прожила правильно. Вежливо. Корректно.
И ужасно одиноко.
31 декабря. Я выпила пепел
К вечеру я надела лучшее платье, макияж сделала.
Виктор Сергеевич сидел в простой рубашке. Людмила — в домашнем платье.
Никто не выпендривался. Им было важно просто быть вместе.
Без пяти полночь Людмила сунула мне листок:
— Пиши желание! Быстро — сжигай в бокал!
— Что?! Пить пепел?!
— Давай, Марта! — Дмитрий уже чиркал спичкой.
Я написала: "Семья". Сожгла. Выпила шампанское с пеплом.
Виктор Сергеевич встал, подошёл, положил руку на голову:
— С Новым годом, дочка. Теперь ты наша.
Я уткнулась ему в плечо и разревелась.
Тридцать девять лет. Диплом престижного универа. Карьера.
И вот стою посреди Сибири — и впервые чувствую себя дома.
Два часа ночи. Улица. Я в шоке от людей
В Германии в два ночи — мёртвая тишина. Здесь — огни, смех, музыка.
Незнакомые люди подходили, обнимали, совали мандарины:
— С Новым годом, милая!
Кто вы вообще?!
Шли к площади, где ёлка и гармонь. Вдруг вижу — на обочине машина, капот открыт. Парень копается, в салоне девушка в одеяле дрожит.
Минус восемнадцать. Ночь. Трасса.
Я подумала: сейчас пройдут мимо. У нас бы вызвали службу спасения — каждый занимается своим делом.
Виктор Сергеевич остановился:
— Что случилось?
— Аккумулятор сел, дядя Витя. К родным ехали...
И тут началось.
Люди, которые танцевали у ёлки, побежали к машине. Толкали, советовали. Дмитрий полез под капот.
Людмила открыла дверь, вытащила девушку:
— Пошли к нам! Замёрзла же! Виктор, парня тоже веди!
Через десять минут эти совершенно чужие люди сидели в доме. Людмила грела чай, растирала девушке руки, накинула свой лучший платок.
Я сидела и офигевала.
В Европе мы пишем законы о гуманизме. Создаём фонды.
А здесь просто взяли и привели людей домой. В новогоднюю ночь. Не спросив паспортов.
Людмила сказала фразу, которую я запомню навсегда
— У нас в Германии так не делают, — тихо сказала я. — Мы тоже добрые, но чужих людей домой...
Людмила обняла меня:
— Глупая. Какие они чужие? Свои же. В Новый год никто не должен мёрзнуть. Это закон.
Вот тогда я поняла, почему влюбилась в Дмитрия.
Та же готовность сорваться и помочь. Не потому что "надо", а потому что иначе нельзя.
Просидели с ребятами до четырёх. Оказалось, он студент-медик, она — будущий учитель. Мечтают жить здесь, растить детей.
И я вдруг подумала: а что у нас в Мюнхене? Карьера. Квартира. Правила.
И пустота.
1 января. Деревня. Баба Зина
Утром Людмила сказала:
— Поедем к бабушке. Там настоящая Россия.
Ехали два часа вглубь тайги. Десять домов, занесённых снегом.
Баба Зина встретила на крыльце. Девяносто три года. Крошечная. Морщин — как карта жизни.
Но глаза живые, голубые.
— Немка, значит? — она взяла мою руку. — Хороший народ. У нас немцы жили когда-то. Сады у них были — красота!
Я замерла.
Моя страна принесла этой земле столько горя. Ждала холода, злости.
А она говорит про сады.
— Вы... не обижаетесь?
Баба Зина сжала мою руку:
— Обида — это яд, деточка. Люди везде люди. Мой муж с ВОВ пришёл раненый, но не злился. Мы, русские, прощаем. Иначе не выжить.
Она налила чай из трав, рассказывала про то, как в четырнадцать лет работала в поле, как радовались паре валенок на всех.
Без жалоб. С гордостью.
— Нас не понимают часто, — сказала она. — Думают, грубые мы. А мы просто открытые. Любим — до конца. Плачем — навзрыд. Гостя встречаем — всё на стол.
Она встала, открыла сундук, достала шаль — старинную, кружевную:
— Моя мама мне дарила. Бери. Носи.
Когда накинула мне на плечи, я обняла её и зарыдала.
В этой глухой деревне я нашла больше тепла, чем за тридцать девять лет в Европе.
Звонок, который всё решил
Вечером возвращались в Иркутск. Позвонила мама:
— Марта, ну как ты? Когда домой? Начальник звонил насчёт контрактов. Мы столик забронировали. Будь осторожна там...
Я смотрела на Дмитрия у окна. На падающий снег.
— Мама, я не приеду завтра. Может, и в следующем месяце не приеду.
Пауза.
— Марта, ты устала. Вернись, отдохнёшь...
— Мам, я только сейчас поняла, что такое жить. Здесь люди чувствуют. Делятся последним. Прощают. Любят так, что дух захватывает.
Повесила трубку.
Последняя встреча с прошлым
В отеле столкнулась с Гансом, коллегой из Мюнхена. Сидит злой в баре:
— Марта! Наконец! Представляешь, какой кошмар? Рейс отменили, жара в номере, еда странная. Всю ночь петарды! Хочу домой, в нормальную страну!
Я посмотрела на него. Костюм безупречный. Причёска идеальная.
Я такой была неделю назад.
— Ганс, ты не видишь. Ты смотришь — но не видишь. Это не хаос. Это жизнь. Знаешь, если б ты застрял на трассе, любой из этих "диких" людей привёл бы тебя домой. А ты в Мюнхене так сделал бы?
— Тебе к врачу надо.
— Нет. Мне надо туда, где я — человек, а не должность.
Вышла.
Что я нашла в Сибири
Контракт закончился. Жизнь началась.
Теперь знаю: зима — это когда на улице -30, а внутри жарко от людей.
Семья — это когда любят просто так.
Маме звоню, рассказываю про Ангару, пельмени, бабу Зину.
Она недавно попросила:
— Пришли фото той шали.
Знаю, рано или поздно приедет. Это невозможно объяснить — это надо почувствовать.
Я сижу у окна, смотрю на снег. Я — Марта. Немка. Инженер.
И теперь — сибирячка.
Не жалею ни секунды.
Понравилось? Поставьте лайк, напишите коммент и поделитесь с близкими!