Она наклонилась так близко, что я увидела жёлтые зубы и красные прожилки в глазах. Одна бабка прошипела прямо в лицо: — Ходи и оглядывайся теперь.
Вокруг люди с кофе. Воскресное утро. Центр города. Никто не подошёл.
Мы с сестрой просто болтали по-русски у витрины. Всё.
Меня зовут Марина, мне 43. Прожила в Германии 25 лет. Муж немец, двое детей, ипотека закрыта, машина новая. Идеальная картинка.
2023-й всё сломал.
Мама, нам нельзя говорить по-русски в автобусе?
После того случая я стала замечать. Соседка Фрау Мюллер, с которой 15 лет здоровались каждое утро — теперь отворачивается. Просто разворачивается и уходит.
На работе коллеги замолкают, когда я захожу в кабинет. Сижу с подносом, они жуют и смотрят в тарелки.
Младший Лёша спрашивает: — Мам, а нам правда нельзя говорить громко в автобусе?
Старшая Соня приходит с красными глазами. Одноклассница сказала ей: — Ты же русская. Вали отсюда.
Муж Томас пытается успокоить: — Оль, ну это просто напряжённое время. Пройдёт же.
Не прошло.
Я начала оглядываться. Как мне и велели.
Ты сумасшедшая. Там тебя обдерут
Сижу на кухне. За окном наш газон — ровный, как в журнале. Герани на подоконнике. Всё немецкое, правильное.
Говорю Томасу: — Я хочу в Россию.
Он роняет вилку: — Куда именно?
— В Калининград. Там программа переселения.
— А я?
— Ты со мной. Если хочешь.
Молчит минуту. Потом: — Хочу.
Его мать плакала три дня. Отец перестал с нами разговаривать.
Коллеги на работе крутили пальцем у виска: — Марин, ты же понимаешь, что там... Ну, в общем, сама знаешь.
Я знала. Я тоже боялась.
25 лет в Европе — это след в голове. Я и сама не понимала, что найду там.
Но оглядываться больше не могла.
Мы вас ждали
Август 2025-го. Граница.
Польшу проехали молча. На заправках старались не говорить. Я опять оглядывалась по сторонам.
Российская таможня. Протягиваю паспорта. Руки трясутся.
Пограничник листает мой паспорт с немецкой фамилией. Смотрит на Томаса. На детей сзади.
Возвращает документы и говорит: — С возвращением домой, Марина Владимировна. Мы вас очень ждали.
Всё. Я ревела.
Не знаю почему именно эти слова меня сломали.
За 25 лет в Германии мне ни разу не сказали: мы вас ждали.
Я была номером. Функцией. Налогоплательщицей с галочкой в графе интеграция.
А тут — ждали.
Томас протянул салфетку. Дети испуганно смотрели.
Я не могла остановиться.
Дети голодные небось
Калининград. Сняли квартиру на окраине.
Разгружаем вещи. У всех вид измученный. Томас ругается по-немецки — у чемодана отвалилось колесо. Дети ноют. Я не знаю, где тут магазин нормальный.
Из подъезда выходит женщина лет пятидесяти. Халат домашний, шлёпки.
В Германии соседи три недели не замечают, что ты въехал.
Она смотрит на наши номера: — Ой, а вы откуда?
Я замираю. Жду подвоха: — Из Германии. Переехали.
— Батюшки! Домой вернулись! Да что ж вы стоите-то! Дети голодные небось. У меня борщ на плите. Марш ко мне! Меня Нина зовут.
— Нина, нам неудобно, мы же...
— Неудобно это когда крыша течёт. А тут люди приехали. Ваня твой — это Томас? — пускай чемодан бросает. Никуда не денется.
Сидим на её кухне. Кастрюля огромная, хлеб чёрный, сметана.
Томас ест и шепчет мне по-немецки: — Оля... они что, правда вот так? Просто пустили и накормили?
Киваю.
Нина подкладывает Лёше добавку и даже не спрашивает, зачем мы уехали. Не спрашивает про политику.
Просто кормит.
Котёл сломался
Через месяц купили дом. Старый, покосившийся.
Продавец узнал нашу историю — сам скинул цену: — Томас, ты жену слушай. Место она правильное выбрала.
Первая ночь. Котёл сломался.
Дети в куртках под одеялами. Я сижу на кухне и плачу.
Мастер сказал — приеду через три дня. Запчасти везти надо.
Думаю: зачем я их сюда притащила? В Германии было тепло. Хоть и страшно.
Утром выхожу во двор. Вся серая.
Сосед Михаил из гаража: — Мариш, чего нос красный?
— Котёл сдох.
Бросает свои дела. Перелезает через забор.
Не спрашивает можно ли. Просто лезет.
Через час батареи тёплые.
— Датчик заклинило. Поставил свой. У меня запасной валялся.
Хватаю кошелёк: — Миш, сколько?
— Оставь. Соседи же. У меня завтра забор рухнет — поможете поставить.
Томас стоит рядом: — В Германии мы бы ждали неделю и заплатили триста евро. Плюс чек на имейл.
Там красиво но здесь любят
Ноябрь. Снег первый.
Забираю Лёшу из школы. Он бежит и орёт: — Мам! Русский снег вкуснее!
Учительница рядом останавливается: — Марина Владимировна, он сегодня про Германию рассказывал. Весь класс слушал. А потом говорит: там красиво, но здесь любят.
Стою. Снег падает.
Ребёнку девять лет. Он за полгода понял то, что я формулировала год.
Жива? Не голодаешь?
Пишут бывшие коллеги из Германии: — Ну как ты там? Совсем плохо?
Отправляю фото дома, сада, детей.
Пишу: зарплата вполовину меньше. Дороги хуже. Документы оформлять дольше.
Но я не оглядываюсь.
Могу говорить по-русски где хочу. Могу попросить о помощи — и получить её без заявления в трёх экземплярах. Могу оставить ключи соседу под ковриком.
Не говорю что тут рай. Там тоже не ад.
Просто здесь я — своя.
Томас ходит с Михаилом на рыбалку. Купил себе кепку с надписью Балтика — сам купил, я не просила.
Говорит: — Я думал свобода это когда по правилам. А свобода это когда тебе не надо доказывать право быть собой.
Теперь не оглядываюсь
Вечер. Сидим с Томасом на веранде.
Он говорит: — Оль, а тем бабкам спасибо надо сказать. Если б не они, мы бы там сидели и боялись до сих пор.
Киваю.
Те две женщины хотели меня напугать. Хотели чтобы я оглядывалась всю жизнь.
Они выбили меня оттуда.
Иду теперь по улице — и не оглядываюсь. Совсем. Впервые за два года.
Иногда для решения нужен удар — у меня им стали два лица с ненавистью и слова ходи и оглядывайся.
Я перестала.
Понравилось? Поставьте лайк, напишите коммент и поделитесь с близкими!