Когда Карим позвонил в дверь, я поняла — что-то не так. Он был белый как стена, руки тряслись.
— Вера, мне нужна помощь. Очень странная помощь, — он говорил тихо, но я слышала панику. — Больше не к кому обратиться.
Я впустила его. И то, что он попросил на моей кухне, я запомню до конца жизни.
Как всё началось
Мне тридцать шесть, работаю веб-дизайнером из дома. Живу одна с кошкой Круассан в сталинке. Жизнь простая: макеты, кофе, тишина.
Пока соседи сверху не затеяли ремонт.
Грохот стоял такой, что я в наушниках работала. Когда совсем допекло, взяла швабру и пошла наверх разбираться.
Открыл мужчина лет сорока пяти. Крепкий, в рабочей одежде, с добрыми глазами.
— Я снизу. Очень громко у вас, — выдала я.
Он так искренне смутился, что злость сразу прошла.
— Извините, правда очень извините. Самый шумный этап, через неделю станет тише.
Познакомились. Карим из Таджикистана, мастер-краснодеревщик. Приглашён специально реставрировать старинный паркет.
Говорил о дереве так, будто о живом. Нравился мне этот человек.
Как-то раз он мои сумки из магазина подхватил у подъезда. Донёс до двери, отмахнулся от спасибо и ушёл.
Просто так. Давно со мной так никто не поступал.
Манты от призрака
Через пару недель он принёс тарелку с мантами.
— Моя супруга передала через знакомых. Ещё горячие, возьмите.
Я взяла, поблагодарила. Манты оказались невероятными.
Но главное — этот жест. Будто кто-то обо мне подумал. Странное ощущение для человека, который привык жить один.
Мы начали перекидываться парой слов на лестнице. Я заносила ему кофе наверх иногда. Он показывал фото жены и двух дочек в телефоне.
— Это моя Зарина, а это девочки, — говорил с такой нежностью.
Красивая женщина с яркой улыбкой. Две черноволосые малышки.
Я полюбила эту семью, которую никогда не видела.
Когда он пришёл за помощью
Октябрьский вечер. Звонок. Карим на пороге — но не тот, что обычно. Бледный, осунувшийся, взгляд пустой.
— Заходите, — я испугалась.
На кухне он опустился на табурет, уткнулся лицом в ладони. Молчал минуты три.
Я поставила чайник. Не знала, что делать.
— У меня мать в Таджикистане, — начал он наконец. — Ей восемьдесят четыре. Сердце слабое, врачи говорят — любой стресс может быть последним.
Помолчал ещё.
— Мама Зарину любила как родную дочь. Зарина рано без родителей осталась, мама ей всё стала. Когда я сюда на заработки уехал, Зарина за ней присматривала. Они каждый день разговаривали. Мама всегда спрашивала: «Где моя Заринушка?»
Я слушала и не понимала, к чему он.
— Последние полгода мама совсем плоха. Почти не встаёт. И требует одно: Зарину увидеть. Мы с дочками отговорки придумываем — связь плохая, телефон сломался. Она не верит. Чувствует, что врём. И ей хуже от этого.
Он посмотрел на меня.
— Почему Зарина сама не позвонит? — спросила я.
— Потому что её нет, Вера.
Я замерла.
— Как нет?
— Полгода назад автобус с горы сорвался. Она ехала к сестре.
Тишина. Только холодильник гудел.
Я смотрела на него и понимала: всё это время, пока он улыбался мне, помогал с сумками, приносил манты — он жил с этим. И манты пекла не жена.
— Я маме не сказал, — Карим говорил тихо. — Врач сказал прямо: узнает — сердце не выдержит. Дочкам тоже запретил говорить бабушке. Я потерял жену. Не могу и мать потерять.
Всё встало на места.
— Вчера брат позвонил. Сказал, мама совсем плоха. Не ест, плачет, зовёт Зарину. Она думает, что Зарина меня бросила, с другим ушла. Для мамы это позор страшный. Она из-за этого угасает.
Он встал, подошёл к окну.
— Она хочет видеозвонок. Хотя бы на минуту. Просто лицо увидеть, убедиться, что всё нормально.
Я поняла, что он сейчас попросит.
— Вера, вы на неё немного похожи. Овал лица, глаза. Если платок надеть, свет приглушить... Она плохо видит.
Я молчала.
— Прошу вас. Две минуты. Просто посидите перед камерой, улыбнитесь. Скажите «здравствуйте, мама». Всё. Больше ничего. Спасите её.
— Я не могу. Это... это неправильно. Что если поймёт?
— Не поймёт. Связь плохая будет, свет тусклый. Ей нужен просто силуэт. Голос. Знать, что Зарина жива.
— Но я её обману...
— А если сказать правду? — голос стал жёстким. — Сказать, что её доченька разбилась? Женщине, у которой от громкого звука сердце может остановиться? Вот это будет правда. Правда, которая её убьёт.
Он отвернулся.
— Понимаю, что прошу дикость. Но я просто сын. Хочу, чтобы мама спокойно ушла. Без мук.
У меня в голове всё перемешалось.
Где граница между ложью и милосердием?
Я представила ту женщину. Она там далеко лежит, сердце разрывается, думает про позор семьи. А для её покоя нужны две минуты моего времени.
— Боюсь, что растеряюсь, — сказала я.
— Ничего не надо говорить. Только улыбнитесь. Я рядом буду, всё сам скажу. Скажу, что у вас горло болит.
Я посмотрела на него.
— Хорошо. Сделаю.
Он закрыл глаза. Слеза по щеке. Коснулся моего плеча — и в этом было больше, чем в любых словах.
Две минуты
Мы поднялись к нему. Он достал из рюкзака платок — шёлковый, яркий.
— Её. Она его носила.
Я взяла. Пахло чужими духами.
Стало страшно по-настоящему.
Карим поставил ноутбук на стол, усадил меня так, чтобы свет падал сзади. Накинул платок, поправил.
— Сейчас позвоню брату.
Набрал. Гудки. Я молилась, чтобы не взяли.
Взяли.
На экране — комната с коврами. Мужчина лет пятидесяти. И рядом крошечная старушка в белом платке.
Она подняла голову. Посмотрела в экран почти слепыми глазами.
— Зарина? Доченька, это ты?
Я заставила себя улыбнуться. Подняла руку. Помахала.
— Здравствуйте, мама.
Карим тут же:
— Мама, это я! Видишь, Зарина тут. Всё хорошо. Просто заболела, горло болит, говорить не может.
Старушка расплылась в улыбке. Такой счастливой улыбке.
— Доченька, Зариночка моя. Я так боялась. Думала, ты нас бросила. Карим, береги её. А ты, дочка, выздоравливай. Я теперь спокойна.
Глаза её наполнились слезами. Но это были слёзы радости.
Она смотрела на меня — и видела ту другую.
И я вдруг поняла: я не обманываю её. Я просто возвращаю то, что она хочет увидеть. Её любовь к Зарине жива, и я сейчас — просто посредник.
— Всё, мама, пора. Зарине отдыхать надо, — Карим быстро. — Завтра позвоню.
Связь оборвалась.
Я опустила голову на стол и разрыдалась. Не знаю от чего: от напряжения, от жалости, от того, что мир оказался сложнее, чем я думала.
Карим молча положил руку на плечо.
— Спасибо. Вы спасли не только мою мать.
Больше ничего не сказал.
Что было дальше
Две недели тишины. Ремонт закончился. Карим не появлялся.
Потом звонок. Он на пороге с рюкзаком, в дорожной одежде.
— Уезжаю. Завтра самолёт домой.
— Как мама?
— Четыре дня назад ушла. Во сне, спокойно. Брат сказал, последние дни была счастлива. Всё говорила, что видела Заринушку. Что теперь душа на месте.
Молчание.
Он протянул коробочку.
— Сделал сам. Из можжевельника с родины.
Шкатулка. Резная, маленькая.
— Знаете, что мама сказала перед уходом? «Я счастлива, сынок. Увидела свою доченьку. Теперь могу идти спокойно».
Он обнял меня. Крепко.
— Спасибо вам.
Развернулся и ушёл по лестнице.
Я стояла с шкатулкой в руках.
Не знаю, правильно ли я поступила. Не знаю, простит ли меня Бог. Но если бы пришлось выбирать снова — сделала бы так же.
Шкатулка стоит на полке — единственное доказательство того, что это было реально.
Понравилось? Поставьте лайк, напишите коммент и поделитесь с близкими!