Если взглянуть на карту Европы восемнадцатого столетия, то она покажется одной большой коммунальной кухней, где соседи веками упражняются в остроумии, придумывая друг другу обидные прозвища. В этой дисциплине англичане, надо отдать им должное, преуспели не меньше, чем в колонизации. Однако ирония истории заключается в том, что самый узнаваемый символ Британии — коренастый, краснолицый фермер Джон Буль — родился не столько из патриотического порыва, сколько из политической сатиры и, вполне вероятно, банального непонимания французского юмора.
Общепринятая легенда гласит, что персонификация британского бульдожьего характера впервые появилась на свет в 1712 году стараниями доктора Джона Арбетнота. Личность эта была примечательная: шотландец, математик, придворный врач самой королевы Анны и, что немаловажно, близкий друг Джонатана Свифта. В той компании вообще любили пошутить с серьезным лицом. Арбетнот придумал Джона Буля в самый разгар Войны за испанское наследство — конфликта, который к тому моменту уже порядком утомил английское общество и, что еще важнее, опустошил казну.
В серии памфлетов под общим названием «История Джона Буля» (изначально выходивших как «Закон — это бездонная яма») наш герой предстал в образе честного, но вспыльчивого торговца сукном. Он был прям, любил выпить, не дурак подраться, но при этом часто становился жертвой обмана со стороны хитрых соседей и юристов. По сути, Арбетнот создал этот образ не для прославления нации, а для критики вигов, которые, по его мнению, затягивали войну ради наживы. Джон Буль был тем самым простым налогоплательщиком, которого водили за нос.
Однако здесь вступает в силу теория, которая делает эту историю куда более пикантной. Вполне вероятно, что Арбетнот не изобрел имя с нуля, а лишь подхватил то, что уже витало в воздухе по другую сторону Ла-Манша. Французы, имевшие с англичанами отношения, мягко говоря, натянутые (достаточно вспомнить Столетнюю войну, чтобы понять глубину этой взаимной «симпы»), давно искали подходящий эпитет для своих островных соседей.
Существует весьма убедительная версия, что имя Джон Буль — это искаженное французское «Jean Boule». И нет, речь не о шарах для петанка. В старофранцузском сленге «boule» могло ассоциироваться с обманом или плутовством (отсюда и выражение «bouler» — надувать, обманывать). Получается что-то вроде «Джонни Врун» или «Ваня Брехун». Это идеально ложилось на французскую концепцию «Коварного Альбиона» (Perfidious Albion) — страны, которая меняет союзы как перчатки и никогда не держит слово.
Арбетнот, услышав это прозвище, совершил гениальный, хотя, возможно, и неосознанный перехват. Он воспринял «Bull» (бык) буквально. А бык — это сила, мощь, упрямство и здоровая агрессия. Получилось, что французы хотели сделать англичанам гадость, а англичане решили, что это комплимент их мускулатуре. Арбетнот взял этот образ, причесал его, надел на него сюртук и цилиндр, и превратил иностранное ругательство в национальный бренд. Если эта теория верна, то французские острословы начала XVIII века должны были от души веселиться, наблюдая, как англичане с гордостью носят на себе ярлык «лжецов», думая, что это знак качества их «бычьей» силы.
Впоследствии образ Джона Буля зажил своей жизнью, отдельной от памфлетов Арбетнота. Карикатуристы вроде Джеймса Гилрея и Томаса Роулендсона добавили ему веса — в прямом и переносном смысле. К эпохе Наполеоновских войн Джон Буль окончательно забронзовел в образе упитанного сквайра в жилете из британского флага, который с меланхоличным спокойствием взирает на суетливых революционеров с континента. Он стал символом той самой «старой доброй Англии», которая любит ростбиф, пиво и не любит перемен.
Ян Кеес и рождение американской нации
Если англичане сумели превратить французское оскорбление в предмет гордости, то по ту сторону Атлантики произошла еще более удивительная метаморфоза. История слова «янки», которым сегодня называют американцев (а сами американцы — жителей северных штатов), уходит корнями в глубь голландских сыроварен.
В XVII веке, когда Нью-Йорк еще был Новым Амстердамом, а на улицах Манхэттена чаще слышалась голландская речь, отношения между английскими колонистами и голландскими поселенцами были далеки от идиллии. Для англичан любой голландец был «Jan Kaas» — буквально «Джон Сыра» или «Иван Сыр». Это было типичное этническое прозвище, столь же оригинальное, как называть итальянцев «макаронниками». Со временем «Jan Kaas» в устах англоязычных соседей трансформировалось в более удобное для произношения «Yankee».
Поначалу это было сугубо пренебрежительное словечко. Назвать кого-то янки было все равно что назвать его деревенщиной, простаком, который пахнет скисшим молоком. Но история любит парадоксы. Когда британские солдаты (те самые люди Джона Буля) прибыли в Америку подавлять восстания колонистов, они начали называть «янки» уже всех местных поселенцев без разбора, будь они голландского, английского или немецкого происхождения. Для лондонского денди бостонский фермер был таким же неотесанным «Сыром», как и его предшественники из Нового Амстердама.
Песенка «Yankee Doodle», которую британские военные оркестры играли для насмешки над оборванными колониальными ополченцами, должна была стать гимном унижения. Смысл ее сводился к тому, что янки — такой дурак, что воткнул перо в шапку и думает, что это высокая мода (macaroni). Но американские революционеры совершили классический ход айкидо: они присвоили оскорбление себе. После первых побед над британцами повстанцы начали петь «Янки Дудл» уже как марш победителей.
Так слово, которое начиналось как насмешка над любителями гауды и эдама, стало символом новой сверхдержавы. Джон Буль, привыкший всех дразнить, внезапно обнаружил, что его собственные оскорбления возвращаются бумерангом, да еще и с процентами.
Жабы, лилии и азартные игры в Новом Орлеане
А что же французы? Неужели нация, подарившая миру высокую кухню и философию, осталась без своего обидного прозвища? Разумеется, нет. И здесь история делает еще один неожиданный поворот, уходящий корнями в геральдику темных веков.
Традиционное английское прозвище для французов — «лягушатники» (Frogs) — сегодня однозначно ассоциируется с кулинарными пристрастиями. Мол, едят все, что квакает, дикие люди. Однако корни этой клички куда глубже и благороднее, чем тарелка с чесночным соусом. Изначально англичане называли французов «Jean Crapaud» — «Джонни Жаба».
Чтобы понять, откуда взялись жабы, нужно отмотать время назад, к королю Хлодвигу I, основателю Франкского государства. Легенда (а геральдика — это на 90% легенды) гласит, что на древнем штандарте Хлодвига красовались три золотые жабы. Эти земноводные символизировали болота, из которых вышли франки, а также плодовитость и живучесть. Лишь позже, после принятия христианства, жабы чудесным образом трансформировались в знаменитые геральдические лилии (fleur-de-lis), якобы дарованные королю ангелом.
Но историческая память соседей оказалась долговечнее официального ребрендинга. Для англичан французы так и остались «жабами». Даже великий предсказатель Нострадамус в своих катренах использовал слово «crapaud» для обозначения французского народа, предрекая старым жабам нелегкие времена. Естественно, когда в британском общественном сознании закрепился стереотип о поедании лягушачьих лапок, старое геральдическое прозвище «Crapaud» плавно мутировало в более понятное «Frog».
Но самое удивительное наследие «Джонни Жабы» обнаружилось не в Европе, а в американском штате Луизиана. В начале XIX века богатый креол и повеса Бернар де Мариньи привез из Лондона в Новый Орлеан популярную английскую игру в кости под названием «Азар» (Hazard). Игра была сложной, и де Мариньи, будучи человеком практичным, упростил правила, чтобы играть можно было быстрее и на большие суммы.
Американцы-англосаксы, наблюдавшие за тем, как французы-креолы (те самые Crapauds) азартно играют в кости, расположившись на тротуарах или в портовых тавернах, прозвали эту игру «игрой Жаб» — «Crapaud’s game». Язык, как вода, обтачивает любые острые углы, и вскоре сложное французское слово сократилось до звонкого и короткого «Craps».
Так родилась самая популярная игра американских казино. Ирония судьбы просто фантастическая: каждый раз, когда в Лас-Вегасе кто-то кричит от радости, выбрасывая семерку, он, сам того не ведая, использует старинное английское оскорбление в адрес французской монархии. Если бы Хлодвиг знал, что его геральдические амфибии закончат на сукне игорных столов в Неваде, он бы, наверное, остался язычником.
Медвежья услуга западной пропаганды
В этом паноптикуме национальных зверей нельзя не упомянуть и нашего собственного тотема. Русский Медведь — фигура, которая стоит особняком в этом ряду, и история его появления в качестве национального символа не менее поучительна.
Как и в случае с Джоном Булем или Янки, образ Медведя был навязан извне. Первыми Россию с медведем начали сравнивать английские путешественники и дипломаты еще в XVI веке. Для европейца того времени медведь был зверем диким, неуправляемым, варварским, но при этом поддающимся дрессировке на потеху публике. В британских карикатурах XVIII–XIX веков Русский Медведь изображался то как страшная угроза цивилизации, то как неуклюжий гигант, которого нужно держать на цепи. Это был классический инструмент дегуманизации противника в Большой Игре.
Однако Россия совершила тот же трюк, что и американские повстанцы с прозвищем «янки». Вместо того чтобы обижаться на сравнение с лесным хищником, русские посмотрели на это дело философски. Да, медведь может быть неуклюжим. Да, он любит поспать в берлоге и не лезет в чужие дела, пока его не тронут. Но когда он встает на задние лапы, вопросы о его «варварстве» отпадают сами собой, уступая место уважительному страху.
Мы присвоили этот символ, наполнив его своим смыслом: мощь, защита родной земли, природная сила и добродушие, которое мгновенно исчезает, если кто-то решит проверить хозяина тайги на прочность. Олимпийский Мишка 1980 года окончательно закрепил эту трансформацию — из страшного зверя западных карикатур он превратился в самого душевного и любимого персонажа мировой поп-культуры, заставившего плакать полмира.
История национальных прозвищ учит нас одной важной вещи: обидеть целую нацию практически невозможно, если у нее есть чувство юмора и здоровая самоирония. Англичане превратили «лжеца» в символ надежности. Американцы сделали «деревенщину с сыром» покорителем Луны. Французы подарили свое обидное прозвище самой азартной игре в мире.
Возможно, доктору Арбетноту, который запустил этот процесс триста лет назад, это бы понравилось. В конце концов, нет лучшего способа обезоружить врага, чем взять его лучшее оскорбление, написать его на своем флаге и пойти с ним в атаку. Или, на худой конец, назвать им игру в кости и заработать на этом кучу денег.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера