– Ну как ты можешь так говорить... – голос Тамары Петровны дрогнул, и она прижала ладонь к груди, словно пытаясь унять внезапную боль. – Я же твоя мать. Родная. Как ты можешь меня не пустить?
Наташа стояла в дверях своей небольшой, но такой уютной двухкомнатной квартиры, сжимая ручку двери так сильно. За спиной матери, в узком коридоре подъезда, маячили два огромных чемодана – потрёпанные, с потёртыми углами, те самые, что Тамара Петровна когда-то брала в поездки к морю с отцом. Теперь они стояли здесь, как молчаливые свидетели того, что всё изменилось навсегда.
– Мама, – Наташа постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Ты сама сделала выбор. Когда бабушка умерла, ты решила, что квартира должна достаться Серёже. Потому что он мужчина, потому что у него семья, потому что «ему нужнее». Я тогда молчала. Терпела. Думала – ладно, пусть. Главное, что у меня есть своя крыша над головой, хоть и маленькая, купленная в ипотеку. А ты... ты теперь к нему не можешь поехать?
Тамара Петровна опустила глаза. Её лицо, когда-то такое энергичное, с яркими глазами и вечной улыбкой, теперь казалось осунувшимся. Морщинки вокруг губ углубились, а волосы, аккуратно уложенные в привычную причёску, слегка растрепались от дороги.
– С Серёжей... сложно сейчас, – тихо сказала она. – Лена, невестка, она... она сказала, что им тесно с детьми. Что им нужно своё пространство. Я думала, поживу немного, помогу с внуками, а потом... А потом они намекнули, что лучше мне поискать другое место.
Наташа почувствовала, как в горле встал ком. Она столько раз представляла этот момент – как мать придёт, поймёт, пожалеет. Но теперь, когда это случилось, радости не было. Только усталость и горечь.
– И ты решила прийти ко мне? – спросила Наташа, не отпуская дверь. – После всего? После того, как ты подписала отказ от моей доли в бабушкиной квартире? После того, как сказала, что я «одна, мне много не надо»?
Тамара Петровна подняла взгляд. В её глазах блестели слёзы.
– Наташ, я ошиблась. Понимаю теперь. Думала, что Серёжа... он старший, он всегда был таким ответственным. А ты сильная, самостоятельная. Я думала, ты справишься. А вышла... вышла несправедливость.
Наташа молчала. Вспоминала, как год назад сидела в нотариальной конторе, глядя, как мать ставит подпись под документом, по которому вся бабушкина трёхкомнатная квартира в центре переходила Сергею. Как мать тогда шептала: «Не обижайся, доченька. Серёже с детьми тесно в их двушке. А ты молодая, заработаешь, купишь себе». Как она, Наташа, кивнула, проглотив обиду, потому что не хотела ссориться. Потому что всегда была «сильной».
А теперь мать стояла здесь, с чемоданами, и просила приюта.
– Мама, – Наташа глубоко вздохнула. – Я не могу тебя пустить. Не сейчас. Мне нужно подумать. Это слишком... слишком больно.
– Но куда же мне идти? – голос Тамары Петровны сорвался на шёпот. – У меня пенсия маленькая, снять комнату – дорого. Я думала, у тебя... у тебя сердце доброе.
Наташа почувствовала, как слёзы жгут глаза. Доброе сердце. Да, оно было. Всегда было. Она помогала матери деньгами, когда та болела. Приезжала по первому звонку. Покупала продукты, лекарства. А в ответ получила – «Серёже нужнее».
– У тебя есть Серёжа, – тихо сказала Наташа. – Позвони ему. Пусть он решает.
Она медленно закрыла дверь несмотря на то, что мать тихо постучала ещё раз, потом ещё. Прислонилась спиной к холодной стене прихожей и наконец дала волю слезам. Почему всё так несправедливо? Почему те, кто всегда уступает, в итоге остаются ни с чем?
Вечером того же дня Наташа сидела на кухне с чашкой остывшего чая и смотрела в окно. Осень вступила в свои права – листья жёлтыми коврами устилали двор, а ветер гнал их по асфальту. Ей было тридцать пять, она работала бухгалтером в небольшой фирме, жила одна в квартире, за которую ещё десять лет выплачивать ипотеку. Мужчин в её жизни давно не было – после одного неудачного романа она решила, что лучше одной, чем снова ошибиться.
Телефон зазвонил. Сергей.
– Наташ, ты что, маму не пустила? – в его голосе сквозило раздражение. – Она мне звонила, вся в слезах. Говорит, ты дверь захлопнула перед носом.
– А ты её не пустил, – спокойно ответила Наташа. – Так что мы квиты.
– У нас места нет! – почти крикнул брат. – Дети, Лена на нервах после декрета. Мы еле помещаемся!
– А когда бабушкину квартиру делили, вы помещались, – напомнила Наташа. – И места хватало, и нужда была большая.
Повисла пауза.
– Слушай, не начинай, – Сергей понизил голос. – Мы же семья. Надо помочь маме.
– Семья, – эхом повторила Наташа. – А когда я просила хотя бы часть денег от продажи бабушкиной дачи, чтобы закрыть кусок ипотеки? Ты сказал: «Наташ, не жадничай. Нам на ремонт нужно».
– Это было по-другому!
– Нет, Серёж, одинаково. Просто тогда я была удобной – молчала, понимала, уступала. А теперь неудобная.
Она сбросила звонок и выключила телефон. Хватит. На сегодня хватит.
На следующий день на работе Наташа с трудом сосредотачивалась на цифрах. Коллеги замечали её отрешённость, но она отмахивалась: «Просто устала». В обеденный перерыв пришло смс от матери: «Доченька, прости меня. Я сняла комнату на окраине. Дорого, но ничего. Люблю тебя».
Наташа долго смотрела на экран. Хотела написать в ответ, но пальцы не слушались. Вместо этого она открыла почту – и увидела письмо от незнакомого нотариуса.
«Уважаемая Наталья Викторовна! Просим Вас явиться в нотариальную контору по адресу... в связи с открывшимся наследственным делом после смерти Вашей тёти, Елены Викторовны Петровой».
Тётя Лена. Бездетная сестра матери, с которой они виделись раз в несколько лет – на дни рождения или редкие семейные праздники. Тётя Лена жила в другом городе, в небольшой, но своей квартире, работала учителем литературы до самой пенсии. Наташа любила её – за тихий голос, за книги, которые она дарила, за то, как внимательно слушала.
Она умерла? Когда? Почему никто не сказал?
Наташа тут же позвонила матери.
– Мам, ты знала, что тётя Лена умерла?
Пауза.
– Знала, – тихо ответила Тамара Петровна. – Месяц назад. Серёжа сказал, что не стоит тебя беспокоить – у тебя работа, заботы...
– А сами поехали на похороны?
– Да... Я думала, тебе некогда.
Наташа закрыла глаза. Некогда. Конечно.
– Ладно, – сказала она. – Нотариус вызвал меня по наследству.
– По какому наследству? – удивлённо спросила мать. – У Лены ничего не было, кроме той крошечной квартирки. И то в хрущёвке.
– Не знаю, – ответила Наташа. – Поеду – узнаю.
Она положила трубку и вдруг почувствовала странное спокойствие. Что-то должно измениться. Должно.
Через неделю Наташа сидела в нотариальной конторе небольшого провинциального городка, где жила тётя Лена. Городок был тихим, с узкими улочками, старыми домами и парком, где осенью особенно красиво пахло опавшими листьями.
Нотариус, пожилая женщина с добрыми глазами, протянула ей завещание.
– Елена Викторовна оставила всё вам, Наталья Викторовна. Квартиру, сбережения на счёте – около двух миллионов, и дачу под городом.
Наташа замерла.
– Мне? Но... почему не матери? Не сестре?
– Она написала письмо, – нотариус протянула конверт. – Просила передать лично вам.
Наташа открыла конверт дрожащими руками.
«Дорогая Наташенька!
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Прости, что не сказала о болезни – не хотела беспокоить. Ты всегда была мне ближе всех в семье – тихая, добрая, думающая. Помню, как в детстве ты приходила ко мне на лето, и мы читали книги до ночи. Ты единственная, кто действительно слушал.
Я видела, как твоя мама всегда ставила Серёжу на первое место. Видела, как ты уступала, молчала, помогала. Не хотела, чтобы после меня повторилось то же. Эта квартира, деньги, дача – твои. Живи, радуйся, не уступай больше никому того, что принадлежит тебе по праву.
Люблю тебя. Тётя Лена».
Слёзы капали на бумагу. Наташа не заметила, как заплакала.
– Я.. я могу посмотреть квартиру? – спросила она.
– Конечно. Вот ключи.
Квартира тёти Лены была светлой, уютной, с книгами во всю стену и видом на парк. На столе лежала фотография – Наташа в двенадцать лет, с косичками, сидит рядом с тётей на той самой даче.
Наташа села на диван и долго сидела так, гладя фотографию.
Вечером она позвонила матери.
– Мам, тётя Лена оставила мне всё. Квартиру, деньги, дачу.
Пауза была долгой.
– Всё... тебе? – голос Тамары Петровны дрожал.
– Да. И письмо написала. О том, как видела, что ты всегда выбирала Серёжу.
– Наташ... я не знала...
– Теперь знаешь, – тихо сказала Наташа. – И я не знаю, что будет дальше. Мне нужно время.
Она положила трубку и вышла на балкон. Осенний вечер был прохладным, но спокойным. Впервые за долгое время Наташа почувствовала, что у неё есть что-то своё. По-настоящему своё.
Но что она сделает с этим наследством? Простит ли мать? Или всё изменится навсегда? Об этом она пока не знала...
– Наташ, ну как ты можешь так долго молчать? – голос Тамары Петровны в трубке звучал жалобно, почти умоляюще. – Прошла уже неделя, как ты узнала про тётю Лену. Я каждый день набираю, а ты не берёшь трубку. Это же я, твоя мама...
Наташа сидела на балконе новой квартиры – той самой, что оставила ей тётя Лена. Вечер был тихим, декабрьским, с редкими снежинками, что медленно кружили под фонарями парка. Она только что вернулась из магазина, купила продукты, чтобы обжить это место по-настоящему. Книжные полки уже были заставлены, на кухне пахло свежезаваренным чаем, а в гостиной она повесила новые шторы – светлые, чтобы комната казалась ещё уютнее.
– Мам, я не молчала, – спокойно ответила Наташа. – Мне просто нужно было время. Всё это... слишком неожиданно.
– Я понимаю, доченька, – Тамара Петровна шмыгнула носом. – Конечно, ты имеешь право злиться. Я и сама теперь вижу, как неправильно всё вышло с бабушкиной квартирой. Серёжа с Леной... они хорошо устроились, а ты...
Она осеклась, словно боялась сказать лишнее.
– А я осталась с ипотекой и обидой, – закончила за неё Наташа. – Но теперь у меня есть эта квартира. И дача. И деньги, которые я могу потратить на себя. Впервые в жизни – на себя.
Повисла пауза. Наташа слышала, как мать тяжело вздыхает.
– Я рада за тебя, правда, – наконец сказала Тамара Петровна. – Тётя Лена... она всегда тебя любила больше. Помнишь, как ты к ней на лето ездила? Она мне потом звонила, рассказывала, какая ты умница, как книги с ней читаешь часами.
Наташа улыбнулась сквозь грусть. Помнила. Те летние дни на даче – с запахом свежескошенной травы, с чтением под яблоней, с тихими разговорами о жизни. Тётя Лена никогда не давила, не сравнивала с братом. Просто слушала и понимала.
– Мам, а почему ты никогда не говорила, что тётя Лена болела? – спросила Наташа. – Могла бы позвонить, сказать...
– Серёжа решил, что не стоит тебя тревожить, – тихо ответила мать. – Ты на работе, заботы... А мы поехали на похороны вдвоём с ним. Я потом жалела, но он сказал: «Мам, Наташа занятая, не будет же она всё бросать».
Наташа закрыла глаза. Занятая. Да, она всегда была занятая – работой, помощью матери, уступками. А когда пришло время делить наследство бабушки, её «занятость» вдруг стала аргументом в пользу брата.
– Ладно, мам, – сказала она. – Я не для упрёков звоню. Просто... хочу понять, что дальше.
– А что дальше? – голос Тамары Петровны оживился. – Может, приедешь ко мне? Я комнату сняла недорогую, но тесноватую. Или... или я к тебе? Теперь у тебя квартира большая, места хватит.
Наташа замерла. Вот оно. То, чего она ждала и боялась одновременно.
– Мам, нет, – мягко, но твёрдо сказала она. – Я пока живу здесь. Обживаю. И одна. Мне нужно побыть одной.
– Но я же твоя мать... – в голосе матери послышались слёзы. – Я ошиблась, прости. Теперь всё по-другому будет.
– По-другому, – согласилась Наташа. – Но не сразу. Мне нужно время, чтобы простить. Правда.
Она положила трубку и долго сидела на балконе, глядя на снег. Внутри было спокойно, но с лёгкой грустью – той, что приходит, когда понимаешь: отношения с самыми близкими иногда ломаются, и чинить их нужно медленно, осторожно.
Через несколько дней Наташа решила съездить на дачу тёти Лены. Зима уже вступила в права – снег лежал ровным покрывалом, дорога была расчищена, а домик стоял тихий, с заиндевевшими окнами. Она открыла дверь, и внутри пахнуло старым деревом, книгами и чем-то родным.
На столе в гостиной лежала ещё одна записка – видимо, тётя Лена оставила её для того, кто приедет первым.
«Наташенька, если решишь здесь пожить – топи печку осторожно, дрова в сарае. И не забудь про яблони весной – они любят, когда с ними разговаривают. Будь счастлива».
Наташа улыбнулась и разожгла камин. Вечером она сидела с книгой – той самой, что тётя Лена дарила ей в детстве, – и чувствовала, как обида потихоньку отступает. Не исчезает, но становится меньше.
Телефон зазвонил – Сергей.
– Наташ, привет, – его голос звучал неловко. – Мама рассказала про наследство. Поздравляю, правда. Круто вышло.
– Спасибо, Серёж, – ответила Наташа спокойно.
– Слушай, а деньги... там сколько? Может, поделишься немного? У нас с Леной ремонт затеяли, дети растут...
Наташа рассмеялась – тихо, но искренне.
– Серёж, ты серьёзно? После всего?
– Ну, мы же семья, – он попытался пошутить. – Родные кровь.
– Родные, – согласилась она. – Но деньги тёти Лены – мои. Как бабушкина квартира – твоя.
Повисла пауза.
– Ладно, не злись, – буркнул он. – Просто спросил.
– Не злюсь, – сказала Наташа. – Просто теперь всё по-честному.
Она сбросила звонок и вышла на крыльцо. Снег падал крупными хлопьями, укрывая всё вокруг белым покрывалом. Впервые за долгое время она почувствовала себя на своём месте.
Но через неделю произошло то, чего Наташа совсем не ожидала...
Тамара Петровна позвонила поздно вечером, голос у неё был взволнованный, почти радостный.
– Наташенька, можно я приеду? На день-два? У меня новости важные, поговорить надо.
Наташа задумалась. После всех разговоров она уже начала смягчаться – не прощать полностью, но хотя бы думать о примирении.
– Приезжай, мам, – сказала она. – Я в своей новой квартире. Адрес пришлю.
На следующий день мать стояла на пороге с небольшой сумкой и букетом хризантем – тех, что Наташа любила с детства.
– Какая красота у тебя, – Тамара Петровна огляделась, глаза её блестели. – Светло, уютно. Тётя Лена молодец, что тебе оставила.
Они пили чай на кухне, говорили о мелочах – о погоде, о работе Наташи, о том, как дача зимой.
А потом мать вдруг достала из сумки папку с документами.
– Наташ, я.. я пошла к нотариусу, – тихо сказала она. – Переписала свою долю в бабушкиной квартире на тебя. Теперь она пополам – твоя и Серёжина.
Наташа замерла с чашкой в руках.
– Мам... зачем?
– Затем, что я поняла, – Тамара Петровна посмотрела ей в глаза. – Поняла, как несправедливо всё вышло. Серёжа с Леной живут хорошо, а ты... ты всегда уступала. Я хочу исправить. Хоть немного.
– Но Серёжа согласится? – спросила Наташа, всё ещё не веря.
– Он уже подписал, – мать слабо улыбнулась. – Я с ним поговорила. Серьёзно. Сказала, что, если не согласится – я вообще откажусь от всего в его пользу. Он поворчал, но понял.
Наташа отложила чашку и обняла мать. Слёзы текли по щекам – тихие, облегчающие.
– Спасибо, мам, – прошептала она.
– Это я спасибо должна сказать, – Тамара Петровна погладила её по спине. – За то, что не отвернулась совсем. За то, что дала шанс.
Они сидели так долго, разговаривая уже по-настоящему – о прошлом, об обидах, о том, как всё могло быть иначе. Мать призналась, что всегда боялась остаться одна, поэтому цеплялась за Сергея – он был ближе, чаще звонил, с внуками.
– А ты такая самостоятельная была, – сказала она. – Я думала, тебе помощь не нужна.
– Нужна, мам, – тихо ответила Наташа. – Просто другая помощь. Не деньги, а.. понимание.
Тамара Петровна кивнула.
– Я постараюсь теперь. Правда.
Вечером мать уехала в свою съёмную комнату, но пообещала приезжать чаще – не жить, а просто в гости. Наташа стояла у окна и смотрела, как она идёт по заснеженной улице, маленькая, но уже не такая потерянная.
А через несколько дней пришло письмо от Сергея – не звонок, а настоящее письмо, в конверте.
«Наташ, прости. Я вёл себя как эгоист. Мама права – мы с Леной хорошо устроились благодаря бабушкиной квартире. А ты молчала. Теперь я вижу, как это было неправильно. Если нужно – помогу с ремонтом на даче или чем-то ещё. Брат».
Наташа улыбнулась. Не всё сразу, но начало положено.
Весной она поедет на дачу – сажать яблони, разговаривать с ними, как учила тётя Лена. И, может, пригласит мать – на день, на чаепитие под теми самыми деревьями.
Жизнь потихоньку входила в новое русло. Не идеальное, но честное. И своё.
Но окончательно всё решилось только летом, когда...
Лето пришло внезапно, как всегда в этих краях, – сначала робкие тёплые дни, а потом вдруг жара, запах цветущих лип и длинные светлые вечера. Наташа давно уже переехала в квартиру тёти Лены насовсем. Свою старую двушку она сдала – ипотеку закрыла досрочно, и теперь каждый месяц на счёте оставалась приличная сумма, которую она пока не знала, на что потратить. Всё казалось слишком хорошим, чтобы сразу решать.
Дача ждала её с мая. Она приезжала по выходным – сначала одна, потом всё чаще с матерью. Тамара Петровна изменилась незаметно, но ощутимо. Она больше не указывала, не поправляла, не вздыхала с намёком «вот раньше было лучше». Просто приезжала с пирогом или банкой варенья, помогала полоть грядки и молча сидела рядом, когда Наташа обрезала яблони.
– Смотри, как цветут, – сказала однажды Тамара Петровна, показывая на старую антоновку, под которой они сидели на складных стульчиках. – Тётя Лена говорила, что с ними разговаривать надо. Я раньше смеялась... а теперь вот сама пробую.
Наташа улыбнулась. Мать действительно иногда шептала что-то деревьям, когда думала, что никто не видит.
– Мам, а ты помнишь, как мы сюда все вместе приезжали? – спросила Наташа. – Я маленькая, Серёжа с мячом своим, ты с нами на речку ходила...
– Помню, конечно, – Тамара Петровна вздохнула, но без привычной тяжести. – Хорошее было время. Просто потом... потом я как-то потеряла меру. Всё Серёже, Серёже... Думала, он старший, ему труднее. А ты сильная, справишься. Глупость это была.
Они помолчали. Пчёлы гудели над цветами, где-то далеко проехала машина.
– Я не сразу поняла, – продолжила мать тихо. – Когда ты дверь передо мной закрыла... вот тогда дошло. Что я сама себя без дочери оставила. Серёжа с Леной – они хорошие, но свои заботы, своя жизнь. А ты... ты всегда рядом была, даже когда обижалась.
Наташа взяла мать за руку. Ладонь была тёплой, чуть шершавой от работы в саду.
– Я тоже не сразу простила, – призналась она. – Но потом... потом письмо тёти Лены перечитывала. И поняла – злиться дальше смысла нет. Жизнь короткая.
В тот день они впервые вместе приготовили ужин на веранде – простые шашлыки, салат из своих помидоров, чай с мятой. Мать не командовала, не говорила «давай я лучше», просто помогала и улыбалась, когда Наташа хвалила её маринад.
Серёжа позвонил в конце июля.
– Наташ, мы с Леной и детьми хотим к вам на дачу на выходные, – сказал он осторожно. – Если можно, конечно. Давно не были все вместе.
Наташа посмотрела на мать – та сидела напротив, чистила яблоки для пирога, и в глазах у неё было ожидание.
– Приезжайте, – ответила Наташа. – Места хватит.
Они приехали в субботу утром – Серёжа с огромной сумкой продуктов, Лена с детьми, которые сразу побежали к реке. Невестка, раньше немного отстранённая, теперь обняла Наташу искренне.
– Спасибо, что пригласила, – сказала она тихо. – Я Серёже говорила – надо помириться по-настоящему. Он упрямился сначала, а потом сам понял.
День прошёл удивительно легко. Дети плескались в реке, Серёжа с Наташей чинили старый причал, Лена с Тамарой Петровной готовили на мангале. Вечером все сидели за большим столом на веранде – смеялись, вспоминали детство, рассказывали детям истории про бабушку и тётю Лену.
Серёжа отозвал Наташу в сторону, когда стемнело.
– Наташ, я тогда, зимой, когда про деньги спросил... прости, дурак был, – сказал он, глядя в сторону реки. – Просто привык, что всё мне... А потом увидел, как мама одна в той комнате живёт, и понял – сам виноват. Мы с Леной поговорили, решили – половину от продажи бабушкиной дачи тебе переведём. Не сразу, но потихоньку. Чтобы справедливо было.
– Не надо, Серёж, – мягко ответила Наташа. – У вас дети, расходы. Я теперь сама справляюсь.
– Нет, надо, – упрямо сказал он. – Не из жалости. Из совести.
Она не стала спорить. Знала – сделают всё равно.
Мать подошла к ним позже, когда все уже разошлись по комнатам.
– Видишь, доченька, – сказала она тихо. – Всё наладилось. Не как раньше, а по-новому. Лучше, наверное.
Наташа обняла её.
– Да, мам. По-новому.
Они стояли на веранде, глядя на тёмную реку и звёздное небо. Где-то в саду шелестели яблони – словно одобряли.
Осенью Наташа решила оставить дачу для всех – ключи повесила в домике, сказала: приезжайте, когда захотите. Свою квартиру в городе она сохранила, но всё чаще оставалась здесь, особенно по выходным. Мать переехала из съёмной комнаты – Наташа предложила ей жить в бывшей своей двушке, раз ипотека закрыта.
– Не хочу одна, – сказала Тамара Петровна. – Но и навязываться не буду. Буду приезжать в гости, помогать по дому.
Так и сделали. Мать приезжала на дачу каждые выходные – с пирогами, с рассадой, с тихой радостью в глазах. Серёжа с семьёй – раз в месяц, не чаще, но всегда с детьми, которые теперь звали Наташу «тётя Наташа» без всякой неловкости.
А Наташа... Наташа наконец почувствовала, что у неё есть дом. Не один, а несколько – квартира тёти Лены с книгами, дача с яблонями, и даже старая двушка, где теперь жила мать. И главное – люди, которые больше не выбирали, кому что достанется, а просто были рядом.
Она часто сидела под той самой антоновкой и шептала деревьям спасибо – и тёте Лене, и жизни, которая всё-таки повернулась к ней лицом.
И знала: теперь всё будет хорошо. Не идеально, но честно. И по-настоящему своё.
Рекомендуем: