Карин Бойе — одна из ключевых фигур шведской литературы первой половины ХХ века, поэтесса и автор антиутопии «Каллокаин». Недавно на русском вышел ее дебютный роман «Астарта», посвященный критике моды и потребления, и цикл новелл «В конечном счете» (издательство «Белая ворона»). Публикуем фрагмент из «Астарты» — гипнотическое размышление о витринах, машинах, прогрессе и цене человеческого благополучия.
Твид
Фрёкен Янсон одевает манекенов в витрине крупного модного магазина. В этом году мода на твид: синий крапчатый, перец с солью, коричневый крапчатый. Легкие ансамбли для прогулок, простые, без излишеств, с гладкими, по голове, спортивными шляпками — самодостаточные, практичные, деловые, — в них можно не только прийти в контору или прогуляться по набережной Страндвеген, но и совершить утренний обход магазинов.
Мода возникает не сама по себе. Мода — это дух времени, который преломляется в колебаниях фасонов одежды, в странных изменениях нравов и идеалов молодого поколения. Простая повседневная юбка, в меру короткая, характеризует профессиональную женщину — товарища мужчины в работе и спорте. Неброские цвета — но до чего изысканные! — свидетельствуют о здравомыслии и верности долгу. Зато небольшая накидка, которая мягко ниспадает с плеч, колеблемая бризом из синей страны романтики, не той романтики, которая из поколения в поколение произрастала в старинных усадьбах под цветущими яблонями, а иной, сумрачной и терпкой, которой овеяны путешествия и приключения. Разве не похожа на крылья эта короткая накидка?
Путешественник — загадочная птица, множество тайн в этих зорких глазах. Откуда прибыл незнакомец? Что он видел и что делал в чужеземных краях? Но он не просто путешественник, у которого за спиной груз прожитых лет, он авантюрист — джентльмен-плут, он крадется вверх по темным лестницам, которыми изобилуют криминальные романы, ночной мститель, он поставил себя вне закона и общества, но у него полно золота, и потому он могуществен, как никто…
Долой обывательский подход к жизни! Бывает, что и прямые пути подводят. Вот эта зеленая шляпа pour le sport — разве одной только практической целесообразностью руководствовался выбравший ее? А ревущий спортивный автомобиль — только ли это награда за добросовестный труд?
На грациозно поднятых руках позолоченной женской фигуры висит твид самых вожделенных оттенков, теплый и мягкий — шедевр ткацкого искусства. Глубокий красный и глубокий зеленый делаются насыщеннее на фоне матового золота, от них будто исходит теплая волна в первый осенний холод.
Где-то далеко, на шотландских плоскогорьях, в сыром тумане пасутся стада овец. Тишину нарушает звяканье колокольчика, одновременно тоскливое и привычно домашнее. Тянутся долгие, мирные, серые часы летнего дня; ровное, тусклое небо, ровная, дремотная тишина. Пахнет мокрой травой, мокрым тимьяном и мокрой землей — влажный и прохладный запах, а стоит повернуть голову, и в нос ударяет запах намокшей овечьей шерсти, стада, уюта.
У овец первозданные лики, овцы и сами первозданные. Когда они откидывают голову и блеют, их блеянье звучит печальным эхом седой древности. Спина к спине, словно гребешки волн, уже паслись их бесчисленные стада, когда Авраам и Лот медленно двигались со своими шатрами по равнинам Месопотамии; дневной переход за дневным переходом; овцы тогда уже упивались свежими запахами, умиротворенно глядели на блеклые холмы и кротко блеяли в тишине, а люди гнали их вперед и вперед, движимые неодолимым желанием овладеть новым царством.
Одна долина была такая же обильная, как другая; в настоящем, без конца и края, нечего было желать, только человек, ненасытное создание, гнал с собой этих тварей, совершая бесконечное странствие в Землю обетованную. Однажды пастух схватил одну за другой жующих тварей и связал им ноги. Страх охватил животных! Но после первых попыток вырваться, когда холодный металл коснулся их горячей кожи, они затихли, и шерсть полетела из-под ножниц крупными клоками; овцы так и не поняли, почему это произошло, и даже не догадались удивиться.
И пришли вечером люди, и выбрали ягнят и баранов из стада, и отнесли их к походному жертвеннику, сложенному из камней. Твари все время тряслись крупной дрожью и беспомощно блеяли — они так и не смогли успокоиться, ибо теперь решалась их жизнь. Они даже не поняли, что означал узкий столб дыма, который поднимался из груды камней к сгустившимся тучам; они и не знали, что это можно было понять.
Итак, шерсть их состригли, жизнь отняли во имя высшей цели, и послушные, безответные овцы стали символом кроткой жертвенности. Но стоит ли об этом рассуждать? Их жертву великой не назовешь. Ибо одна долина оказывалась так же обильна, как и другая; в настоящем, без конца и края, нечего было желать.
И южноафриканские холмы, и австралийские равнины алеют от овечьей крови и белеют от овечьей шерсти. Словно жирный желтоватый снег, падают клочья шерсти, пакуются в большие тюки и грузятся на большие суда. И прочь, за море!
Когда мы слышим о расстояниях в Солнечной системе, мы не удивляемся. Числа такие огромные, что в голове не укладываются, и если мы говорим: «Подумать только!» — мы лишь изображаем удивление, которого не чувствуем. То же самое с морскими глубинами. Мы знаем, что под морской поверхностью, исхлестанной штормами, лежит бездонный, неподвижный сумрак; мы погружаем взгляд в толщу воды, в которой солнечный луч постепенно рассеивается, словно заглядываем в чужие сны.
Время от времени из морских глубин извлекают на свет чудовищ, слепых или фосфоресцирующих обитателей вечной тьмы: хищных рыб с громадными зубами, сказочных существ с извивающимися щупальцами. Это морские сны! У нас округляются глаза, но на самом деле эти подводные чудища нас не пугают. Разве сами мы не привиделись во сне неким силам, — мы можем себе их только воображать, — они создают диковинные формы жизни из живой материи, из плоти и крови?
Но еще удивительнее, чем морские чудовища, — это гигантские суда. Их собрали из мертвой материи: из железных балок, броневой стали, заклепок, — а они живут своей жизнью: странствуют без цели, находят путь без зрения, стонут не от боли, насыщаются черным углем, не испытывая голода и не чувствуя вкуса. Они — не морские сны, они — сны человечества. Большие суда внушают недоумение и страх тем, что, неживые, они властвуют над тысячами человеческих жизней.
О человек всемогущий! Путешественник видит в гавани грузовые суда — победоносные исполины подходят к пристани на разгрузку и погрузку, его сердце заходится от гордости: эти громадины — мои, они созданы человеком! Ковши подъемных кранов опускаются над вагонами с углем, зубьями вгрызаются в него, набивают углем гигантские пасти, потом снова поднимаются, разворачиваются к судну, стиснув челюсти, чтобы тут же, безвольно их разжав, неожиданно метко выплюнуть свою добычу. И эту махину приводит в движение всего один человек, хотя ему не под силу поднять даже малую толику того, что поднимает кран с помощью лебедки.
Путешественник смотрит на человека с умилением: вот он, человек, повелитель природы. Что с того, что у повелителя синяя рабочая блуза и грубые почерневшие руки? Докуда он может дотянуться, дотуда простирается и его власть. Блуза и руки — скорее его регалии. Правда, лицом он мало похож на повелителя. Выражение хмурой покорности повелителям несвойственно. Да и согбенная поза объясняется не только усталостью. Кто здесь на самом деле повелитель: человек или машина?
Темнеет, по бортам судна зажгли красные и зеленые навигационные огни, в воде отражаются фонари пристани и освещенные иллюминаторы. Матросы отправляются на поиски борделей и любви, дозволенной им судном и морем. Их путь лежит к черным остовам отслуживших свой век кораблей, туда, где они вздымаются из воды неприступными, призрачными крепостями, где плеск мелких грязных волн слагает хвалебные песни.
Из гавани в промышленный центр тюки с шерстью доставляет поезд, бегущий по блестящим рельсам вдоль почерневших от копоти железнодорожных насыпей. Каменноугольные леса, на протяжении неспешных миллионов лет пышно произраставшие во влажном мареве, где в илистых поймах широких рек кувыркались земноводные, вдруг стали предметом добычи: их надлежало извлечь на поверхность земли ради насыщения самой высокоразвитой популяции и рассеять их теплоносный прах серым туманом над ландшафтом с еще более диковинной флорой, чем каменноугольные леса, — это леса из прямых, как колонны, фабричных труб, сложенных из кирпича под тяжелым навесом свинцового неба, работающий в режиме бесперебойного цикла монумент торжеству человеческой мысли и несгибаемой воле.
Мысль? Воля? Опять про человека? Не похож на победителя тот, кто под звуки фабричного гудка бредет в предрассветных сумерках на фабрику, и не похож на победителя наладчик ткацких станков с лихорадочным взглядом и покорными движениями. Какова нынче пряжа? От этого зависит дневная выручка. Катушки мелькают, как ласточки, как стрелы, быстрее и ласточек, и стрел, быстрее, чем может уследить за ними глаз. Пряжа нынче хорошая, прочная. Благодарю тебя, милосердный Боже! Благодарю вас, шпиндели на прядильной фабрике! Благодарю вас, сложные и непостижимые силы, за то, что вы исправно стучите и безостановочно вращаетесь.
Только представь себе, всемилостивая машина: мой муж и свекор без работы, а надолго ли? Только вдумайся, всесильный стальной агрегат: у моей сестры должен родиться ребенок, еще один рот — как им теперь быть?
Фрёкен Янсон одевает манекенов, в этом сезоне мода на твид. Дух времени выражают простые, лаконичные модели на каждый день, дополненные легкой накидкой, навеянной спортом и криминальной романтикой. Желаешь разгадать характер времени, понять умонастроения молодых — брось взгляд на большие витрины модных магазинов! Там серая крапчатая шерсть символизирует освобождение женщины; строгие, деловые линии озарены триумфом технического прогресса. Дух времени настолько прекрасен, что не одна женщина, проходя мимо витрины, бросит мечтательный взгляд на это великолепие.
