«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 12
– Но хотя бы домашний адрес вы можете мне сказать? Чтобы я могла просто отвезти её к отцу, наконец. Или хотя бы прямой телефон, по которому можно дозвониться до самого Матвея Леонидовича, а не через десять секретарей, – почти умоляю, чувствуя, как накатывает отчаяние от всей этой гигантской, непонятной истории. В горле стоит ком, а пальцы непроизвольно сжимают край тяжелого кожаного кресла.
– Адреса я вам дать не могу. Это строжайшая конфиденциальная информация, – произносит Вадим Валерьевич, и в его тоне звучит не столько отказ, сколько констатация непреложного закона. – Но номер… пожалуй. Не личный, конечно, а приёмной, прямой линии, которая всегда на связи. Им пользуются лишь несколько доверенных лиц, – говорит он, медленно встаёт, поправляя идеально сидящие манжеты рубашки. Делает несколько шагов к стене, затянутой дорогими деревянными панелями.
Палец нажимает на почти незаметную кнопку, и часть панели с едва слышным щелчком отходит, обнажая матовую дверцу сейфа. Банкир набирает код, прикрывая ладонью клавиатуру, – механический звук поворачивающихся цилиндров замка кажется в этой тишине громким. Он достаёт оттуда тонкий, но увесистый блокнот в тёмно-бордовой кожаной обложке, чуть потёртой на уголках, и, вернувшись к столу, аккуратно, под линейку, переписывает что-то с его страницы на безупречно чистый лист фирменного бланка банка с водяными знаками. Затем протягивает мне через всю ширину стола, и этот простой жест выглядит как ритуал передачи невероятной ценности.
Беру бумажку. Она плотная, с приятной шероховатой фактурой. На ней – всего десять цифр, выведенные чёрными чернилами. Они кажутся единственной, хрупкой, почти эфемерной ниточкой, связывающей этот кабинет-крепость, пахнущий деньгами и старым деревом, с реальным миром и с отцом той маленькой девочки, что сейчас доедает пирожное в соседней комнате. Клочок бумаги в моей ладони внезапно обретает вес целого мира.
– Хотя бы так. Спасибо, – тихо говорю, сжимая в руке этот листок, боясь, что он может испариться или его у меня отнимут.
Вадим Валерьевич ещё раз медленно, с расстановкой, диктует номер, сверяясь с оригиналом. Киваю, заучивая цифры наизусть, и отправляюсь забирать Дашу, которая изрядно насвинячила на столе банкира крошками и размазанным кремом. Думаю, что он, увидев этот художественный беспорядок, нахмурится или выразит лёгкое раздражение. Но его лицо лишь освещается мягкой, почти отеческой улыбкой. Притом искренней, без тени той деловой замкнутости, что была минуту назад. «Добрый человек», – проносится у меня в голове, и это ощущение тепла на мгновение развеивает ледяной туман тревоги.
Мысль подтверждается, едва мы собираемся уходить. Стоим уже на пороге, ощущая под ногами упругость дорогого ковра, как бесшумно распахивается дверь и входит та самая секретарь-фотомодель. В её движениях – отточенная грация. Она молча передаёт руководителю плотный белый конверт формата.
Банкир, не глядя на содержимое, тут же протягивает его мне. Беру в руки. Конверт пухлый, увесистый.
– Я счел своим долгом обеспечить Дарью Матвеевну определенной суммой на текущие нужды, – говорит Вадим Валерьевич, и его голос звучит теперь как официальное, но от этого не менее тёплое, заверение. – Поскольку она несовершеннолетняя, дать полный доступ к её счету, простите, не имею права. Но финансово поддержать в данной ситуации, безусловно, в моих силах.
– Спасибо вам большое, очень пригодится, – отвечаю я, ощущая неловкость от этого внезапного дара и одновременно облегчение. Теперь есть хотя бы ресурс на еду, отель и прочие мелочи. Даша, уже надевшая куртку, машет Вадиму Валерьевичу ручкой, сияя. Она счастлива просто тем, что налопалась сладкого и её не ругают за беспорядок.
А я, сжимая в одной руке конверт, а в другой – листок с номером, уже предвкушаю сложное, напряжённое общение с самим олигархом Воронцовым. Этот телефонный звонок кажется мне теперь финальным, решающим рубежом.
***
Чтобы далеко не растягивать момент знакомства и не давать страху нарасти, как снежный ком, звоню в приемную Воронцова почти сразу, едва мы вышли на улицу. Ну и пусть сегодня выходной. Насколько понимаю, олигархи вообще живут по собственному, непостижимому для простых смертных, графику, где понятия «рабочий день» и «выходной» стираются в пыль.
Мне отвечает на третьем гудке преисполненный холодной надменности и глубочайшего осознания собственного превосходства над всеми остальными людьми мужской голос, отчеканивая каждое слово:
– Добрый день, приёмная Матвея Леонидовича Воронцова, – имя олигарха произносится с почтительным, искусственным придыханием, как священное заклинание. Слушая эту интонацию, думаю иронично и с нервной усмешкой, что так, наверное, дикари племени мумба-юмба поминают имя своего грозного и невидимого главного божества, которого страшатся даже произносить вслух. – С кем имею честь говорить?
– Здравствуйте. Меня зовут Мария Исаева, – говорю, стараясь вложить в свой голос максимальную сосредоточенность и деловитость, выравнивая дыхание. – Мне нужно срочно, крайне срочно, пообщаться лично с господином Воронцовым. – Сама же чувствую, как подступает мелкая дрожь, и уже немного страшно. Как бы человек на том конце провода не счёл меня сумасшедшей или, что хуже, похитительницей Даши!
– Простите, но это никак невозможно, – отрезает надменный голос, и в его тоне нет даже тени сомнения или желания вникнуть. – Матвея Леонидовича нет на месте, он находится в зарубежной командировке. Его график расписан на месяцы вперёд.
– Да… – растерялась окончательно, мой подготовленный монолог рассыпался в прах. – А… тогда… Дело в том, что ситуация экстренная. У меня сейчас находится его дочь, Даша. Она со мной.
Пауза на том конце провода тянется несколько леденящих душу секунд, в течение которых слышно лишь абсолютную тишину. Затем тот же голос, мгновенно превратившийся из холодно-вежливого в жёсткий, металлический и откровенно угрожающий, произносит, отчеканивая каждое слово:
– Я бы вам настоятельно не рекомендовал бросаться такими словами в адрес господина Воронцова. Это очень серьёзно, – и в моё ухо бьют короткие, безжалостные гудки, звучащие, как приговор.
Отодвигаю смартфон от уха, смотрю на потухший экран, на отражение своего растерянного лица в тёмном стекле, и не могу понять: что это сейчас было? Меня, образно говоря, просто послали подальше, даже не вникнув? Или эта «рекомендация» – первая и последняя вежливая форма угрозы? «Не на ту напали!» – лихорадочно думаю я, и палец уже тычет в экран, набирая номер снова. Но тот тип, кажется, успел внести мой номер в чёрный список. Потому даже достучаться не могу – вызов сбрасывается сразу, после первого же гудка, с безразличной скоростью машины. Стою посреди шумной улицы, сжимая в руке безмолвный телефон, и в голове стучит только одна мысль: «Ну и дела! К такому повороту я не была готова».
Рядом стоит, доверчиво держа меня за руку, Даша. Она просто прелесть: не хнычет, не тянет меня куда-то, не ёрзает. Как, бывало, я делала в её возрасте, когда мама встречала на улице знакомую, и у них завязывался бесконечный разговор. Пока они вдвоем перемывали косточки всем общим знакомым, мне становилось ужасно скучно, ноги затекали, и я то и дело тянула маму за рукав и хныкала: «Ну пойдем домой, ну пойдем, мне скучно!» Даша же терпела молча, лишь иногда переводя свой серьёзный взгляд с моего лица на непроницаемую физиономию охранника и обратно. Её тихое присутствие, маленькая ладонь в моей руке одновременно успокаивали и придавали решимости.
«Ну уж нет, я так этого не оставлю, – твердо, почти свирепо решаю про себя. – Что за ерунда такая: у меня его дочь, а мне от ворот поворот?! Получается, её даже не ищет никто, не поднята тревога? Это невозможно, здесь явно что-то не так!»
Беру в руки телефон и лихорадочно пробиваю через интернет адрес, где находится головной офис самого Воронцова. Тот самый, в приёмную которого я так безуспешно звонила. На экране всплывает изображение стеклянной башни-иглы, взмывающей в небо, символ безграничной власти и недоступности. «Отлично, – думаю. – Сейчас мы к вам в гости». Вызываю такси, и через полчаса мы уже стоим у подножия этого холодного архитектурного колосса.
Внизу, в просторном, вылизанном до стерильности мраморном холле, пост охраны. Дюжий молодой мужчина, сложенный как платяной шкаф и, кажется, такой же непробиваемый, с равнодушным, тренированным взглядом, преграждает нам путь у блестящего турникета.
– Здравствуйте, вы к кому? – голос у него глухой, лишенный всякой интонации, как будто звук сгенерирован нейросетью.
– К Воронцову! Матвею Леонидовичу! – стараюсь говорить уверенно, хотя внутри всё сжимается.
– У вас назначена встреча? Вы записаны? – его глаза скользят по мне, едва задерживаясь, будто оценивая степень угрозы, которую могу представлять. Очевидно, она близка к нулю.
– Нет, но… у меня есть чрезвычайно веский аргумент, – поднимаю нашу с Дашей сцепленные руки чуть выше, чтобы он наконец-то обратил внимание не на меня, а на ребёнка.
Охранник бросает короткий, беглый взгляд на девочку, и в его глазах не вспыхивает ни капли узнавания, лишь стандартное подозрение.
– Подождите здесь, пожалуйста, – говорит он, не двигаясь с места и не открывая турникет. – Сейчас уточню.
Мы с Дашей остаёмся ждать в этом ледяном пространстве, где даже воздух кажется кондиционированным до состояния неживого. Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Охранник, отойдя в сторону на пару шагов, поворачивается к стене и тихо, почти шёпотом, говорит что-то в рацию. Его спина абсолютно невыразительна. Вскоре он возвращается. И… медленно, с преувеличенной значимостью, отрицательно мотает головой:
– Простите, я не могу вас пропустить. Вас нет в списках.
Тут у меня, что называется, полыхнуло. Вся накопившаяся усталость, непонимание и страх вырываются наружу.
– Да вы с ума тут все посходили, что ли?! – возмущаюсь я, повышая голос. Звук гулко отражается от мрамора. – Вы вообще в своём уме?! Эта девочка – дочь вашего Воронцова, Дарья Матвеевна! Смотрите же!
Охранник остаётся невозмутимым, будто вылит из гранита. Ну чисто Сфинкс – ни один мускул не дрогнул на его словно из камня высеченном, гладко выбритом лице! Его глаза смотрят куда-то сквозь меня, в пространство за спиной.
– Простите, я не могу вас пропустить, – повторяет он свою мантру тем же бесцветным тоном.
– Тогда позовите своего начальника. Немедленно, слышите! – уже требую, а не прошу, вкладывая в голос всю возможную твердость.
Охранник, не споря, снова отходит к стене, бормочет в рацию. Возвращается и занимает исходную позицию. Он стоит скалой, заложив руки за спину, ноги расставив на ширине плеч. Весь его вид, каждая деталь костюма демонстрируют одно: чужой не пройдёт. Он больше не смотрит на нас, его взгляд устремлён куда-то вдаль, на главные вращающиеся двери. Мы для него перестали существовать.
Я чувствую себя абсолютно растерянной и одновременно взбешенной. Логика рушится на глазах. Почему банкир Вадим Валерьевич Диркс, человек из другого круга, узнал Дашу с полувзгляда, помог, дал деньги и номер? А здесь, в замке собственного отца, на неё смотрят как на пустое место? Это бред!
Вскоре из лифта выходит ещё один «шкаф». Постарше, с серебристой, аккуратной проседью на висках. Костюм у него сидит безупречно, ткань дорогая, матовая. Идёт он неторопливо, с достоинством, выправка выдает бывшего высокопоставленного офицера или, что более вероятно, сотрудника спецслужб. Подходит ко мне, но останавливается по свою сторону турникета, который по-прежнему закрыт.
– Добрый день, – говорит вежливо, но в этой вежливости – тончайшая ледяная плёнка.
– Добрый день, – отвечаю, и голос мой звучит нервно, сдавленно. – Вы начальник охраны? Тоже не узнаете эту девочку? – спрашиваю, в отчаянии указывая взглядом на Дашу, которая уже прижалась ко мне, чувствуя напряжение.
Он медленно переводит взгляд на ребёнка. Его глаза – холодные, аналитические сканеры – скользят по её лицу, причёске, одежде. Затем снова на меня. В его взгляде нет ни удивления, ни сомнения, ни даже простого любопытства. Только профессиональная, отточенная оценка ситуации.
– Простите, этот ребенок мне не знаком, – произносит он чётко, даже глазом не моргнув, как будто констатирует погоду.