Сосновка наша в те года, в «нулевые» то есть, уже, считай, доживала. Десять дворов осталось, да и те - старики одни. Глухомань, одним словом. До райцентра - как до Луны пешком, автобус и тот раз в неделю, если не сломается.
Жила там Надя. Тихая женщина, незаметная, как тень от березы в полдень. Ей тогда сорок два было, а на вид - все пятьдесят дашь. Лицо серое, изможденное, руки - сплошная наждачка от холодной воды и тяжелой работы. Жила она с матерью лежачей, бабой Полей. Отец-то давно сгинул, муж, прости Господи, спился да помер, вот и тянула Надя лямку одна.
Зима в тот год лютая выдалась. Снега намело - по самые окна, морозы трескучие, а у Нади в доме - шаром покати. Пенсию матери задержали - праздники, мол, ждите. А чего ждать, когда в животе пусто?
По средам к нам в район автолавка приезжала. Старый, рыжий «ГАЗик», фургон обшарпанный. Водителем там был Федор. Мужик огромный, медведь медведем. Борода черная с проседью, брови густые, насупленные. Говорил мало, буркнет цену - и молчит. Бабы его побаивались. Говорили - куркуль, жадный, в долг никогда не дает, хоть на коленях ползай. А у него тетрадь была заветная, в клеенчатой обложке, куда он должников записывал. И горе тому, кто в срок не отдаст - больше куска хлеба не продаст.
И вот, помню, среда. Мороз градусов тридцать. Надя оделась во все, что было: телогрейка старая, платок пуховый, валенки подшитые. Мать с кровати голос подает, слабенький такой, как шелест сухой листвы:
- Надюша, доченька... А ты купишь сладенького? Зефиру бы... Так хочется, сил нет. Хоть половинку...
У Нади сердце в пятки ушло. В кармане - мелочь одна, медь звенит. На хлеб бы хватило да на спички. Какой уж тут зефир... Но матери улыбнулась через силу, поправила одеяло:
- Куплю, мамочка. Обязательно куплю.
Вышла она за порог, а ветер в лицо - бац! - как пощечину дал. И побрела она к перекрестку, где автолавка останавливалась, глотая слезы пополам с колючим снегом.
Приковылял «ГАЗик», чихая сизым дымом. Федор витрину открыл, пар изо рта валит. Очередь небольшая, три старушки всего. Надя в сторонке встала, последней. Стыдно ей было. Боялась, что денег не хватит, что люди увидят её нищету.
Подошла, когда все разошлись. Протянула горсть мелочи дрожащей рукой:
- Мне, Федор Иванович, хлеба черного. И коробок спичек.
Федор глянул на нее из-под бровей кустистых. Взгляд тяжелый, цепкий. Положил булку, спички кинул. Надя хлеб к груди прижала, будто сокровище, тепло от него через фуфайку чувствует. И стоит, не уходит. Глаза на коробку с зефиром косит. Белый такой, воздушный...
- Чего застыла? - бас у Федора гулкий, как из бочки. - Брать будешь чего еще?
Надя губы обветренные кусает. Сказать бы: «Запиши в тетрадь, Христом Богом прошу, мать умирает, просит». А язык не поворачивается. Гордость - она ведь, милые мои, иногда тяжелее камня на шее. Она ведь ему еще полтинник с прошлого месяца должна была.
- Нет, Федор Иванович, - шепчет, а сама глаза прячет. - Не буду. Зубы у меня... разболелись сильно. Нельзя мне сладкого.
- Зубы, значит... - протянул Федор. - Ну, бывай.
Развернулась Надя и пошла быстро-быстро, почти побежала, чтобы он не увидел, как у неё плечи трясутся. Ох, и горько ей было! Не от холода, а от бессилия своего. Матери соврать придется. Скажет: «Не привезли зефира, разобрали весь». А у самой душа - как выжженное поле.
Только Надя в избу зашла, как началось светопреставление. Небо почернело, ветер взвыл так, что крыша заходила ходуном. Буран настоящий, света белого не видать. Надя печку затопила последними дровами, сидит, хлеб режет, а руки ходуном ходят.
Вдруг слышит - гудит что-то на улице. Натужно так, с надрывом. Рев мотора, скрежет - и тишина. Только ветер свистит. А через минуту - стук в дверь. Тяжелый, мужской.
Надя перепугалась, к двери метнулась:
- Кто там?
- Хозяйка! - голос Федора, едва слышный из-за ветра. - Открывай! Замело меня, встал «ГАЗик»!
Отворила. Ввалился Федор в избу - огромный, заснеженный, как сугроб ходячий. Шапка набекрень, усы в сосульках.
- Пустишь переждать? - бурчит, а сам глазами по углам зыркает. - Аккумулятор сдох. Связи нет, до трассы десять верст, не дойду - замерзну.
- Проходи, проходи, Федор Иванович! - засуетилась Надя. - Батюшки, да ты ледяной весь!
Впустила она его. А там... Знаете, бедность - она ведь не в грязи. У Нади чисто было, половички стираные, занавесочки. Но бедность эта - она в пустоте. В холодном углу, где дров мало. В пустом столе.
Снял Федор тулуп, сел на табуретку - она под ним жалобно скрипнула. Занял собой пол кухни. Сидит, руки огромные на коленях сложил. Молчит. И Надя молчит. Стыдно ей. Ужинать пора, а у неё - картошка пустая «в мундире» да чай пустой.
- Вы... вы кушать будете? - спросила тихонько.
Федор посмотрел на картошку, на хлеб, который она у него купила. Желваки на скулах заходили.
- Буду, - говорит. - Своё сало есть, доставай нож.
Поели они. Федор сало нарезал - ломти толстые, розовые. Надю угостил, та отнекивалась, но съела кусочек - давно мяса не видела. Матери в комнату отнесла картошечки мягкой.
Сидят, чай пьют. Тишина в доме, только ходики на стене: тик-так, тик-так. И буря за окном.
Вдруг дверца у печки - бумс! - и отвалилась. Петля там давно прогорела, Надя её проволочкой прикручивала, да видно, срок вышел. Дым в избу пошел.
Надя кинулась было:
- Ой, батюшки! Сейчас, сейчас я... - тряпку схватила, обжигается.
- А ну отойди! - пробурчал Федор.
Встал, отодвинул её легонько плечом. Достал из кармана штанов инструмент какой-то, проволоку толстую. Кряхтит, возится. Пять минут - и дверца на месте, сидит крепко, не шелохнется.
Потом встал, прошелся по избе. Увидел, что дров у печки - кот наплакал.
- Топор где? - спрашивает.
- На дворе, да там чурбаки сучковатые, я не могу их расколоть... - лепечет Надя.
Федор молча вышел на двор. И слышит Надя - ух! Ух! Ух! Зазвенели чурбаки, разлетаясь.
Принес охапку дров, полные руки, пахнущих морозом и смолой. Бросил у печки.
- Топи, - говорит. - Не жалей.
Надя смотрит на него, а в горле ком. Отвыкла она, что кто-то вот так, без просьбы, без попрека, мужскую работу делает. Смотрит на его спину широкую, на руки в мазуте, и вдруг показалось ей, что теплее в доме стало не от печки, а от него самого.
Федор чай допил, кружку отодвинул.
- Мать-то давно лежит? - спросил вдруг, не глядя на нее.
- Третий год, - вздохнула Надя. - Ноги отказали.
- Тяжело одной?
- Привыкла... - опустила глаза Надя. - Бог терпел и нам велел.
Федор только хмыкнул в бороду. Посмотрел на нее внимательно - на морщинки у глаз, на седую прядь, выбившуюся из-под платка. И ничего не сказал. Лег на лавку у двери, тулупом укрылся.
- Спи, хозяйка. Утро вечера мудренее.
Утром буря стихла. Солнце выглянуло - яркое, слепящее, аж глазам больно. Снег искрится, будто алмазы рассыпали.
Федор засобирался. Надел тулуп, шапку натянул. Надя стоит у порога, мнет фартук в руках. Всю ночь она не спала, думала. Совесть её мучила. Соврала ведь человеку про зубы, а он ей печь починил, дров наколол.
- Федор Иванович, - начала она, голос дрожит. - Ты прости меня... Я вчера неправду сказала. Не болят у меня зубы. Денег просто не было на зефир. И долг за мной старый... Ты покажи мне Тетрадь свою. Я погляжу, сколько там набежало. Может, платок пуховый продам или еще чего... Не могу я так.
Федор замер у двери. Постоял спиной к ней, потом медленно повернулся. Лицо хмурое, брови сдвинуты. Полез за пазуху, достал ту самую тетрадь в засаленной клеенке.
Надя зажмурилась на секунду. Страшно ей было увидеть там цифры. Стыдно.
Федор полистал страницы своими грубыми пальцами.
- Сосновка... Надежда... - пробурчал. - Вот. Смотри.
Положил тетрадь на стол, а сам - шасть за дверь! Только скрипнула она.
Надя подошла к столу на ватных ногах. Глянула в раскрытую страницу. Видит свою фамилию. Видит даты, когда хлеб брала, когда крупу…
А в графе «Долг» цифр нет.
Напротив каждой строчки, размашистым, корявым почерком Федора, красной пастой написано одно слово:
«ОПЛАЧЕНО».
Надя рот рукой зажала, чтобы не закричать. Слезы брызнули из глаз - горячие, неудержимые. Кинулась к окну. Видит - Федор в кабину залез. Зарычал мотор, да так бодро, с пол-оборота!
И поехал «ГАЗик» по сугробам, пробивая колею, как ни в чем не бывало. Не сломан он был. И аккумулятор в порядке был.
Поняла Надя, что он специально остался. Видел, как она живет, видел её глаза голодные, и не смог уехать в ночь.
Обернулась она, а на табуретке, где он сидел, пакет стоит. Не заметила сразу. Заглянула в него…
А там - две пачки того самого зефира, банка сгущенки, пачка чая индийского «со слоном» и шаль шерстяная, новая, с этикеткой еще.
- Надюша! - позвала мать из комнаты. - Кто там уехал-то?
Надя прижала к груди тетрадь, которую он так и не забрал, и пакет этот. Стоит, плачет и улыбается одновременно, лицо мокрое, счастливое.
- Жених, мама... - прошептала. - Кажется, жених приезжал.
Ох, милые мои... Вот так оно и бывает. Думаешь - конец жизни, темень беспросветная, а оно вон как оборачивается.
На следующую неделю Федор снова приехал. И не один - с лекарствами дорогими для бабы Поли, с мешком муки, с мясом. Молча занес, молча сел чай пить. Только теперь Надя его уже не боялась.
Всю зиму он к ней ездил. То крыльцо подправит, то воды натаскает. А весной, когда снег сошел и ручьи зазвенели, схоронили они бабу Полю. Тихо ушла старушка, во сне, будто знала, что дочь теперь не одна останется. Федор сам гроб сколотил, сам могилу выкопал, сам крест поставил. Крепкий, надежный, как он сам.
После поминок, на девятый день, приехал он уже на легковушке своей, стареньких «Жигулях». Зашел в избу, снял кепку и говорит:
- Ну что, Надежда. Собирайся. Нечего тебе тут одной куковать. Дом у меня в райцентре, сад есть. Хозяйка нужна. Да и... - запнулся он, покраснел даже сквозь бороду, - влюбился я в тебя. Давно уже. Еще как первый раз увидел.
Надя только ахнула. Собрала узелок небольшой - нехитрое богатство свое. Заколотили они окна дома в Сосновке, перекрестились на родной угол.
Сейчас-то они в райцентре живут, душа в душу. Надя расцвела, помолодела лет на десять. А Федор... Федор все так же на автолавке работает. Не может он бросить стариков в деревнях. Только теперь он не хмурый. Улыбается в усы. И тетрадка у него новая, чистая. А ту, старую, Надя хранит как реликвию.
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь на канал. Мы будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам. Для меня каждая ваша подписка - как кружка горячего чая в долгий зимний вечер. Очень жду вас.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый знак внимания - за лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.