Подошёл к окну.
За стеклом — огни города: жёлтые, белые, редкие красные. Машины ползут по проспекту, как жуки, люди спешат домой, смеются, ругаются, любят, не подозревая, что в одной из квартир кто-то стоит и смотрит на них так, будто уже не совсем принадлежит этому миру. Жизнь идёт дальше. И моя — тоже. Формально.
Я долго стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу. В отражении видел своё лицо — постаревшее, незнакомое. Когда это произошло? В какой момент я стал таким — уставшим, будто выгоревшим изнутри? Я не мог вспомнить точку перелома. Всё происходило медленно, без громких катастроф. Просто день за днём что-то уходило, не возвращаясь.
Я отошёл от окна и сел за стол. Лист бумаги лежал передо мной уже больше часа. Чистый, без единой строки, но в голове давно была готова записка. Не драматичная, без пафоса. Просто слова, которые нужно оставить, потому что молчание в этот раз показалось бы жестоким.
*Прости.*
Это слово я вычеркнул первым. Оно ничего не объясняло и ничего не меняло.
*Так будет лучше.*
Ложь. Я не знал, будет ли лучше. Я знал только, что так — иначе.
Я вздохнул и отложил ручку. Записка подождёт. Она никуда не денется.
Взял телефон и набрал номер лучшего друга.
— Привет. Помнишь, ты звал меня на рыбалку? Я согласен. Только давай не на выходные, а на целую неделю. Мне нужно… подумать.
— Серьёзно? — в голосе Андрея прозвучало удивление и радость. — Конечно! Когда выезжаем?
— Завтра. Если ты свободен.
— Да без вопросов! Я даже отпуск отложил на этот случай.
Мы договорились о деталях. Когда разговор закончился, я почувствовал странное облегчение. Как будто снял тяжёлый рюкзак, который носил годами. Не решил проблему — просто на время перестал тащить её на себе.
Я знал, что убегаю. Но впервые за долгое время мне было всё равно, как это называется.
Мы познакомились с Ларисой пятнадцать лет назад. Тогда мне казалось, что жизнь только начинается, что впереди — ясная, понятная дорога. Она была яркая, живая, с громким смехом и привычкой говорить всё прямо. Мне это нравилось. Рядом с ней я чувствовал себя устойчивым, нужным.
Мы быстро съехались. Потом была свадьба — обычная, без роскоши. Потом ипотека. Потом работа. Потом дети — один, второй. Потом всё остальное, что обычно приходит следом, без предупреждения.
Я не могу сказать, что был несчастлив. Скорее — постепенно опустошён. Мы жили правильно. Работали, платили, растили, планировали. Только в какой-то момент я перестал чувствовать, что это моя жизнь. Будто я исполнял чужую роль, выученную наизусть.
Лариса менялась. Или я просто начал видеть то, что раньше не замечал. Она стала требовательной, жёсткой, и чаще раздражённой. Мы говорили — много, долго, по кругу. Она упрекала меня в отстранённости. Я её — в давлении. Никто никого не слышал по-настоящему.
Последние годы мы жили как соседи. Общий быт, общие дети, общие обязанности. Никакой близости. Иногда я ловил себя на мысли, что мне легче быть на работе, чем дома. Потом стал задерживаться — сначала оправдываясь делами, потом уже не объясняя.
Однажды она сказала:
— Ты как будто здесь не живёшь.
Я хотел ответить, что чувствую то же самое, но промолчал. Молчание стало моей привычкой. Моим способом не делать выбор.
---
Мы выехали рано утром. Трасса была почти пустая, небо — серым, низким. Андрей был в хорошем настроении, говорил много, делился новостями. Я слушал, но мысли всегда ускользали.
Рыбалка оказалась именно такой, какой я её помнил: тишина, вода, редкие разговоры. Вечером мы сидели у костра, пили чай из металлических кружек, и мне впервые за долгое время было спокойно. Не хорошо — спокойно.
— Ты какой-то другой, — сказал Андрей, глядя на огонь. — Что случилось?
Я долго молчал. Потом сказал:
— Я устал.
— От чего?
Я задумался.
— От всего. И от себя тоже.
Он не стал задавать лишних вопросов. За это я его и ценил.
Ночью я долго не мог уснуть. Лежал в палатке и слушал, как ветер шуршит в ветках. В темноте мысли становились особенно громкими. Я думал о детях. О том, как они смотрят на меня — с ожиданием, с доверием. О том, что я для них значу.
Я не хотел уходить из их жизни. Но понимал: если останусь, буду рядом физически, но отсутствовать по-настоящему. А это, пожалуй, хуже.
На третий день я достал телефон и написал Ларисе короткое сообщение: *Мне нужно время. Я вернусь и мы поговорим.* Она не ответила.
На пятый день я снова взялся за записку. На этот раз слова пришли сами.
*Я не ухожу от вас. Я ухожу от того, кем стал. Мне нужно разобраться, кто я теперь. Я понимаю, что это больно. Но я не могу больше жить, делая вид, что всё в порядке.*
Я перечитал и понял: это не оправдание. И не просьба. Просто факт.
Когда мы вернулись, город встретил меня привычным шумом. Всё было на своих местах. Только я — нет.
Лариса сидела на кухне. Она выглядела уставшей, но собранной.
— Я прочитала, — сказала она. — Ты уходишь?
— Я не знаю, — честно ответил я. — Я знаю только, что так, как было, больше не могу.
Она кивнула. Без слёз. Без крика.
— Я давно это чувствовала, — сказала она. — Просто ждала, когда ты сам это признаешь.
Мы договорились о раздельном проживании. О детях. О графике. Всё было очень взрослым, очень правильным. Только внутри у меня всё ныло.
Теперь я живу один. Иногда забираю детей. Мы гуляем, разговариваем. Я стараюсь быть честным с ними — настолько, насколько это возможно.
Записка так и лежит в ящике стола. Я не знаю, нужна ли она теперь. Возможно, она была нужна мне самому — как точка, после которой нельзя вернуться к прежнему молчанию.
Я не стал счастливым. Не стал свободным в красивом смысле этого слова. Я просто перестал врать — себе сначала.
Жизнь идёт дальше.
И моя — тоже.
Без гарантий. Без обещаний.
Но уже без той пустоты, которая медленно убивала меня изнутри.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал
#Отношения,#психология,#жизнь,#любовьиотношения,#семья,#брак,
#личныеграницы,#эмоции,#самооценка,#психологияличности,#общение,