Братья забрали всё. Дрель, сварочный аппарат, набор ключей в специальном чемоданчике — всё, что отец собирал тридцать лет. А ему оставили молоток. Сломанный. С треснутой ручкой, замотанной изолентой. Тот самый, который отец давно хотел выбросить.
И это случилось ещё до похорон.
Отца не стало в четверг, ближе к вечеру. Лёша как раз вернулся с работы, разулся в коридоре, и тут позвонила мать. Голос у неё был такой, что он даже не сразу разобрал слова — но всё равно всё понял.
— Лёш, папа. Приезжай.
Он так в носках и выскочил на лестничную площадку. Потом вернулся, обулся, схватил ключи от машины и рванул к родителям. Ехать было минут двадцать, но эти двадцать минут растянулись в вечность.
Отцу было семьдесят три. Последние полгода он сильно сдал: ноги отказывали, память подводила. Но всё равно рвался в свой гараж — к верстаку, к инструментам. Мать ругалась, что он там простудится, а отец отмахивался:
— Мужик без дела — это не мужик. Так, недоразумение.
Лёша приехал, когда скорая уже уехала. Мать сидела на кухне. Перед ней стоял нетронутый чай, и она смотрела куда-то сквозь стену.
— Я Володе позвонила, он завтра прилетит, — сказала она. — Игорю тоже. Он на машине поедет, к утру доберётся.
Лёша кивнул. Володя жил в Питере, Игорь — в соседней области, в трёхстах километрах. Он, младший, остался в родном городе. Работал инженером на заводе, жил в однокомнатной квартире в новостройке. Жена ушла три года назад, детей не было.
— Мам, я всё сделаю. Ты не волнуйся.
Ночь прошла в звонках и разъездах. Сначала морг, потом ритуальное агентство, потом кладбище. Лёша договаривался, подписывал бумаги, вносил предоплату. Деньги были отложены на отпуск — но какой теперь отпуск.
Володя прилетел к полудню пятницы. Вошёл в родительскую квартиру, обнял мать, потом Лёшу. И сразу спросил:
— Ну что, какие расклады по деньгам?
— Гроб взял нормальный, не дешёвый, но и не с излишествами, — начал объяснять Лёша. — Место на кладбище рядом с дедом нашли. Поминки в кафе заказал, на сорок человек.
— Сорок человек — это сколько выйдет?
— Тысяч шестьдесят.
— Нормально, — кивнул старший брат. — Скинемся потом.
Игорь приехал вечером, измотанный дорогой, но сразу деловой.
— Лёха, ты молодец, что всё организовал, — похлопал он брата по плечу. — Мы бы не успели, сам понимаешь.
— Да ладно, кто-то же должен был.
— Вот именно, — согласился Игорь. — Ты же тут, на месте. Логично.
Логично.
Лёша всегда был «на месте». Когда отцу становилось плохо — Лёша возил его по врачам. Когда мать попала в больницу два года назад — Лёша каждый день после работы к ней ездил. Когда крышу на даче нужно было перекрывать — Лёша два выходных провёл под палящим солнцем с молотком и гвоздями.
Володя иногда помогал деньгами, это правда. Игорь приезжал на дни рождения и праздники. А Лёша просто был «на месте».
Суббота началась рано. Похороны назначены на двенадцать, но ещё до этого нужно было заехать в морг, потом на кладбище — проверить, что могила готова, — потом в кафе — убедиться, что столы накрыты.
Лёша не спал уже двое суток. Глаза резало, в голове стоял туман, но он держался. Надо было держаться.
В половине одиннадцатого он подъехал к родительскому дому. Нужна была лопата — могильщики предупредили, что землю придётся подровнять, она просела в одном месте. Лопата хранилась в гараже — в отцовском царстве.
Гараж стоял во дворе, в ряду таких же железных коробок, выкрашенных кто во что горазд. Отцовский был зелёным, с номером 47, намалёванным белой краской. Лёша открыл замок, потянул на себя тяжёлую дверь.
И замер.
Внутри было пусто. Не совсем пусто — стены на месте, верстак на месте, полки на месте. Но инструментов не было. Ни отцовской дрели, которую тот берёг как зеницу ока и никому не давал. Ни сварочного аппарата. Ни набора ключей в специальном чемоданчике. Ни рубанка. Ни пилы.
Ничего.
Лёша стоял и смотрел. На верстаке лежал молоток. Один. С треснутой ручкой, замотанной изолентой. Отец давно собирался его выбросить, но руки не доходили.
— О, Лёха, ты тут, — раздался голос сзади.
Лёша обернулся. В проёме стоял Игорь, в руках у него был пакет.
— Это что? — спросил Лёша. Голос прозвучал чужим.
— А, инструменты? — Игорь пожал плечами. — Мы с Володей решили, пока суета не началась, разобрать. Чтобы потом не делить, не ссориться. По-братски всё.
— По-братски, — повторил Лёша.
— Ну да. Володе дрель досталась, он давно на неё глаз положил. Я сварку взял — мне нужнее, у меня же дом. Ключи поделили. Тебе молоток оставили.
Лёша посмотрел на молоток. Потом на брата.
— Молоток.
— Ну ты же в квартире живёшь, — объяснил Игорь терпеливо, как ребёнку. — Тебе инструменты зачем? Стенку просверлить — дрель можно взять напрокат за копейки. А у нас хозяйство, сам понимаешь.
Лёша молчал.
Он думал о том, как отец учил его работать этой дрелью. Как они вместе варили ворота для дачи — этим самым сварочным аппаратом. Как отец гордился своим набором ключей, говорил, что хорошему инструменту сноса нет, что эти ключи ещё внукам достанутся.
— Лёх, ну ты чего? — Игорь нахмурился. — Обиделся, что ли? Да брось. Мы же семья.
— Семья, — повторил Лёша.
Он подошёл к верстаку, взял молоток. Ручка была тёплой, шершавой — даже через изоленту чувствовалось дерево. Провёл пальцем по трещине.
— Мне лопата нужна. Могилу подровнять.
— А, лопата в углу, — кивнул Игорь. — Её мы не трогали, не переживай.
Лёша взял лопату и вышел из гаража. Игорь что-то говорил ему вслед, но он уже не слушал.
До похорон оставался час. Лёша сидел в машине на кладбище и смотрел перед собой. В руках — молоток. Он сам не знал, зачем взял его с собой. Просто взял.
Зазвонил телефон. Мать.
— Лёш, ты где? Все уже собираются.
— Еду, мам. Через десять минут буду.
— Володя говорит, ты в гараже был. Нашёл, что нужно?
— Нашёл.
— Ну и хорошо. Давай быстрее, сынок.
Он положил молоток на пассажирское сиденье и завёл машину.
Отца хоронили достойно. Народу пришло много — бывшие коллеги, соседи, друзья. Говорили хорошие слова, вспоминали, как он помогал всем, кто ни попросит.
— Руки золотые, — говорили.
— Безотказный был человек, — говорили.
— Никогда не жалел ни сил, ни времени для других, — говорили.
Лёша стоял у могилы и думал: яблоко от яблони. Он тоже безотказный. Он тоже для других. А что ему за это? Молоток с треснутой ручкой.
Володя вышел вперёд, откашлялся.
— Отец был для меня примером, — начал он. — Настоящий мужик, настоящий хозяин. Он научил меня, что семья — это главное. Что своих бросать нельзя. Что надо держаться друг за друга.
Лёша смотрел на старшего брата и пытался вспомнить, когда тот последний раз приезжал к отцу просто так, не на праздник. Получалось — года три назад. На пять дней. И то половину времени по своим делам бегал.
Потом говорил Игорь. Про отцовские руки, которые всё умели. Про то, что отец никогда не сидел без дела. Про инструменты его знаменитые, которые до сих пор работают как новые.
Работают. У Игоря в багажнике работают.
— Лёш, ты скажешь что-нибудь? — тихо спросила мать.
Он покачал головой. Горло сжалось, но не от слёз. От чего-то другого. Тяжёлого и горького, как камень в груди.
На поминках было шумно. Столы ломились от еды, люди ели, пили, вспоминали отца. Лёша сидел в углу, ковырял вилкой салат. Молоток лежал у него в кармане куртки, оттягивал ткань.
— Лёша, ты чего такой хмурый? — подсел к нему сосед отца, дядя Коля. — Держись, парень. Отец тобой гордился. Всегда говорил: «Лёха мой — самый надёжный».
— Спасибо, дядь Коль.
— Он мне, знаешь, что говорил недавно? Говорил: «Лёшка — единственный, кто в меня пошёл. Остальные в мать характером, а Лёшка — в меня».
Лёша кивнул, не зная, что ответить. В горле стоял ком.
— Ты это, если помощь какая нужна — обращайся, — продолжал дядя Коля. — Мы с твоим отцом сорок лет соседями были. Почти как братья. Я тебя вот с таких помню.
Он показал ладонью где-то на уровне стола.
— Спасибо, дядь Коль.
Сосед ушёл, а к Лёше подсел Володя.
— Слушай, по деньгам давай так, — начал он. — Я двадцать тысяч скину за похороны. Игорь тоже двадцать. Тебе останется остальное.
— Остальное — это сколько?
— Ну, не знаю. Сколько вышло всего?
— Сто сорок. Гроб шестьдесят, место двадцать, поминки шестьдесят.
Володя присвистнул.
— Ого. Ну, мы по двадцать скинем — это сорок. Тебе сотня останется. Но ты не переживай, потом с продажи гаража отобьёшь.
— С продажи гаража?
— Ну да. Мать же одна не будет им пользоваться. Продадим, поделим на троих. Там тысяч триста можно выручить, если повезёт. По сотне на брата — нормальные деньги.
Лёша смотрел на Володю и не узнавал его. Хотя нет — узнавал. Просто раньше не хотел замечать.
— Мы же семья, — добавил Володя и похлопал его по плечу. — Всё по-честному.
По-честному.
Лёша не спал двое суток, носился по городу, организовывал, договаривался, платил из своего кармана. А братья в это время делили отцовские инструменты.
По-честному.
К вечеру народ разошёлся. Остались только свои: мать, три брата, жёны Володи и Игоря. Сидели в родительской квартире, пили чай, молчали.
— Хорошо отца проводили, — сказала жена Володи, Светлана. — Достойно. Он заслужил.
— Да, Лёша постарался, — кивнул Игорь. — Без него бы не справились.
— Да брось, я что, бездельник какой? — отмахнулся Володя. — Мы бы тоже всё организовали.
— Угу. Из Питера, — тихо сказал Лёша.
— Что?
— Ничего. Чай остыл.
Мать смотрела на сыновей, переводила взгляд с одного на другого. Потом сказала:
— Мальчики, отец вас всех одинаково любил. Не ссорьтесь.
— Мы не ссоримся, мам, — ответил Володя. — С чего бы?
— Вот и хорошо.
Лёша встал и вышел на балкон. За ним увязалась жена Игоря, Наташа.
— Лёш, ты как?
— Нормально.
— Игорь мне сказал про инструменты. Ты не обижайся, ладно? Он не со зла. Просто такой — практичный. Решил, что лучше сразу всё распределить, чем потом из-за ерунды спорить.
— Понял.
— Правда не обижайся. Ты же знаешь, какой Игорь. Он добрый, просто не умеет иногда... ну, тактичнее себя вести.
Лёша подумал, что топор тоже наверняка уже уехал к Игорю вместе со сварочным аппаратом.
— Наташ, я не обижаюсь. Иди в комнату, холодно тут.
Она ушла. Лёша достал из кармана молоток, покрутил в руках. Ручка совсем рассохлась — ещё немного, и развалится. Но головка хорошая, крепкая, кованая. Такие сейчас не делают.
Утром Володя засобирался обратно в Питер. Рейс в два, нужно было выезжать заранее.
— Мам, ты если что — звони, — говорил он в прихожей. — Я всегда на связи.
— Хорошо, сынок.
— И Лёша рядом, он поможет. Да, Лёш?
— Да.
Володя обнял мать, пожал руки братьям, подхватил чемодан и ушёл.
Лёша смотрел из окна, как он садится в такси, как машина выезжает со двора.
Дрель отца уехала в Питер.
Игорь задержался до обеда — ждал Наташу, которая ходила к какой-то подруге попрощаться.
— Лёха, ты на дачу сегодня поедешь? — спросил он.
— Зачем?
— Ну, там же тоже инструменты. И вообще — надо посмотреть, что и как. Может, продать что-нибудь можно.
— Что продать?
— Не знаю. Мотоблок вроде там стоит. Бензопила ещё была. Я бы бензопилу взял, если ты не против. У меня как раз старая сломалась.
Лёша посмотрел на брата.
Игорь стоял перед ним, улыбался своей обычной улыбкой — немного виноватой, немного просящей. Всегда такой был. В детстве последнюю конфету выпрашивал. Потом деньги занимал и «забывал» отдавать. Потом машину помочь перегнать просил, и Лёша два дня за рулём провёл — через полстраны. Потому что кто-то же должен.
— Бери бензопилу, — сказал Лёша.
— Да? Вот спасибо. Ты настоящий брат, Лёха.
Настоящий брат. Со сломанным молотком в кармане.
Когда Игорь с Наташей уехали, мать подошла к Лёше.
— Сынок, ты чего весь день молчишь?
— А что говорить, мам?
— Не знаю. Просто ты какой-то... не такой. Обиделся на что-то?
Лёша пожал плечами. Он устал. Двое суток без сна, похороны, братья, инструменты. Хотелось лечь и проспать сутки. А потом проснуться и обнаружить, что это был дурной сон.
— Лёш, я знаю про инструменты, — тихо сказала мать. — Володя сказал, что они разобрали папины вещи. Чтобы потом проблем не было.
— Угу.
— Ты обиделся?
— Да нет, мам. Они всё правильно сделали. Мне инструменты не нужны, я в квартире живу.
Мать помолчала. Потом взяла его за руку.
— Лёшенька, я всё понимаю. Ты столько сделал для отца в последние годы. И для меня. Володя и Игорь редко приезжали, а ты всегда рядом был.
— Кто-то же должен.
— Должен, — повторила мать. — Вот ты и должен. Всегда ты должен. А они — ничего не должны.
Лёша посмотрел на неё. Она плакала. Тихо, без всхлипов — просто слёзы катились по морщинистым щекам.
— Мам, ну ты чего...
— Отец мне говорил. Перед самым концом. Говорил: «Мать, я Лёшке дрель завещаю. Он её заслужил. И ключи тоже. Пусть Лёшка берёт, что хочет. Он один из всех — настоящий мужик вырос».
Лёша стоял и не знал, что сказать. Внутри что-то оборвалось.
— Я хотела им сказать, — продолжала мать. — Но они так быстро всё... Я утром вышла чай поставить, а они уже из гаража вещи выносят. Говорят: «Мам, не волнуйся, мы по-братски всё». А я стою и думаю — как же так? Отец только вчера умер, а они уже делят...
— Ладно, мам. Что теперь.
— Я им позвоню. Скажу, что дрель отцовская — твоя по праву. Пусть Володя вернёт.
— Не надо, мам.
— Как не надо? Это несправедливо!
— Мам, — Лёша взял её за плечи. — Не надо. Пусть всё остаётся как есть. Они мне молоток оставили. Этого достаточно.
— Молоток сломанный. Отец его выбросить хотел.
— А я починю.
Лёша вернулся домой поздно вечером. Зашёл в квартиру, сбросил обувь, прошёл в комнату. Сел на диван, достал из кармана молоток.
Долго сидел, смотрел на него. Крутил в руках, гладил шершавую ручку.
Потом встал, прошёл на балкон — там у него была маленькая мастерская: верстак, ящик с инструментами, кое-какие мелочи для домашнего ремонта.
Нашёл кусок бруска, наждачку, столярный клей. Осторожно снял изоленту, осмотрел трещину. Глубокая, но не насквозь. Можно склеить, зашкурить, покрыть лаком. Будет как новый.
Работа заняла два часа.
Лёша не торопился, делал всё аккуратно — как отец учил. «Не спеши, — говорил отец. — Хорошая работа спешки не любит. Лучше семь раз отмерь, чем один раз отрежь не там».
Когда молоток был готов, Лёша взвесил его на ладони. Тяжёлый, ладный. Головка сидела плотно, ручка лежала в руке как влитая.
Отец бы одобрил.
Прошла неделя. Лёша вернулся на работу, жизнь покатилась своим чередом. Мать звонила каждый день — разговаривали по полчаса, иногда по часу. Она рассказывала, как прибирается в квартире, как нашла отцовские записные книжки, как соседи заходят проведать.
Володя позвонил один раз — напомнить про деньги за похороны. Сказал, что перевёл свою долю на карту матери, пусть она Лёше передаст.
— И ещё, Лёх, — добавил он. — Я тут с риелтором поговорил. Говорит, гараж можно быстро продать, сейчас на них спрос. Ты займись, ладно? Ты же там, на месте.
— Займусь, — ответил Лёша и положил трубку.
Игорь написал в общий семейный чат: «Братаны, как дела? Доехал нормально. Батю помним, скорбим». И смайлик с сердечком.
Лёша не ответил.
В субботу он поехал на кладбище. Один, без матери — она ещё не была готова. Постоял у свежей могилы, положил цветы. Земля уже осела, надо бы подсыпать.
— Привет, бать, — сказал он негромко. — Как ты тут?
Тишина. Только ветер шумел в голых ветках и где-то далеко каркала ворона.
— Я молоток твой починил. Тот, сломанный, помнишь? Ты его выбросить хотел, а я забрал. Теперь он как новый.
Лёша помолчал, собираясь с мыслями.
— Братья инструменты твои разобрали. Ещё до похорон. Мне вот молоток достался. Они сказали — тебе в квартире инструменты ни к чему.
Он усмехнулся горько.
— А я подумал — может, и правда. Может, я всю жизнь что-то не то делал. Был под рукой, помогал всем, когда просили. И когда не просили — тоже помогал. А в итоге что?
Ворона перелетела ближе, села на соседний памятник, уставилась чёрным глазом.
— Ладно, бать. Это я так, поговорить. Ты не переживай там — мать я не брошу. Буду приезжать, помогать. Как всегда. Потому что кто-то же должен, да?
Он положил ладонь на холодный камень временного памятника.
— Молоток сохраню. Он теперь самый ценный инструмент у меня. Потому что он — твой. И потому что я его своими руками починил. А дрель... да что дрель. Володя её через год сломает и выбросит, даже не вспомнит, откуда она.
Лёша постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл к машине.
На девять дней собрались снова у матери. Приехал только Игорь. Володя прислал большой букет и извинения — срочная командировка, никак не вырваться.
— Ты на Вовку не обижайся, — сказал Игорь. — У него работа такая, сам знаешь.
— Знаю.
— Он бы приехал, если бы мог.
— Конечно.
Сидели за столом, поминали отца. Игорь рассказывал истории из детства, мать слушала, иногда утирала слёзы. Лёша молчал.
— Кстати, Лёха, — вспомнил Игорь. — Я же тебе денег должен за похороны. Сейчас переведу.
Он достал телефон, потыкал в экран.
— Готово. Двадцать тысяч.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо, что всё организовал. Мы с Вовкой, честно говоря, не потянули бы. Ну, в смысле — времени бы не хватило. А ты молодец, всё успел.
Лёша кивнул.
Он подумал, что эти двадцать тысяч не покрывают и половины его расходов. Что он взял отпуск за свой счёт — минус ещё пятнадцать тысяч из зарплаты. Что бензин, на котором он носился по городу, тоже денег стоит. Что молоток сломанный он чинил своими руками и своим временем — а время тоже чего-то стоит.
Но говорить не стал. Какой смысл.
После поминок Игорь собрался уезжать.
— Лёх, ты про гараж-то не забудь, — напомнил он в дверях. — Надо продать, пока сезон. Потом цены упадут.
— Сезон для гаражей?
— Ну да. Весна, все шевелятся, машины из зимних стоянок достают. Самое время.
— Понял.
— И мотоблок посмотри, сколько стоит. Может, тоже продадим. Нам он без надобности.
— А мне?
— Тебе-то зачем? Ты же в квартире живёшь.
Лёша промолчал. Игорь обнял мать, хлопнул брата по плечу и ушёл.
— Сынок, — сказала мать, когда дверь закрылась. — Ты гараж не продавай.
— Почему?
— Отец его тридцать лет строил. Своими руками. Каждый кирпичик сам клал. Как это можно продать?
— Мам, там же ничего не осталось. Всё забрали.
— Стены остались. Верстак остался. Память осталась.
Лёша посмотрел на мать. Она стояла перед ним — маленькая, седая, постаревшая за эти дни на целую жизнь. И смотрела так, будто он был её последней надеждой.
— Ладно, мам. Не буду продавать.
— И дачу не продавай. Там могилы — дед похоронен, бабушка.
— Не буду.
— И квартиру эту не продавай. Здесь отец умер, здесь его душа осталась.
— Мам, — Лёша обнял её. — Я ничего не буду продавать. Никогда. Обещаю.
Прошёл месяц. Лёша по выходным ездил к матери, помогал по хозяйству. Починил кран на кухне, повесил новую люстру в коридоре, перебрал замок на входной двери. Каждый раз брал с собой отцовский молоток — тот самый, сломанный и починенный.
В гараж заглядывал редко. Там было пусто и тоскливо. Голые стены, пустые полки, верстак с царапинами от инструментов, которых больше нет.
Однажды Лёша зашёл и увидел, что кто-то вскрыл замок. Дверь была приоткрыта, внутри валялись тряпки, пустые бутылки. Видимо, кто-то ночевал.
Он вычистил гараж, поменял замок, врезал второй для надёжности. Подумал: может, и правда продать? Всё равно пустует.
Но потом вспомнил слова матери. Отец тридцать лет строил. Каждый кирпичик сам.
Не продал.
На сорок дней приехали оба брата. Володя выглядел уставшим, но довольным — только что получил повышение, теперь руководитель отдела. Игорь хвастался новым проектом — строит пристройку к дому, будет баня с комнатой отдыха.
— На бензопилу отцовскую вон сколько дров напилил, — рассказывал он. — Отличная пила, рабочая. Батя знал толк в инструментах.
Лёша молчал.
— А ты, Лёха, как? — спросил Володя. — Чем занимаешься?
— Работаю.
— Ну это понятно. А ещё?
— Матери помогаю. Гараж отремонтировал, крышу подлатал. На даче забор покосился — тоже поправил.
— Молодец, — одобрил Володя. — Ты у нас главный помощник. Правда, Игорь?
— Правда. Без Лёхи пропали бы.
— Кстати, про дачу, — вспомнил Володя. — Там же земли шесть соток. Можно продать, сейчас земля в цене. Или домик подремонтировать и сдавать на лето. Дополнительный доход будет.
— Мать не хочет продавать, — сказал Лёша.
— Да мать что — она не разбирается в этих делах. Объясни ей, что деньги лишними не бывают. Разделим на троих, каждому по сто тысяч выйдет. Неплохая прибавка.
— Там дед с бабкой похоронены.
— И что? Могилы останутся. Просто дом продадим и землю.
Лёша посмотрел на брата. Потом на Игоря. Тот сидел и кивал.
— Не будем продавать, — сказал Лёша.
— Почему? — удивился Володя.
— Потому что мать не хочет. И я не хочу. Точка.
— Ты чего завёлся-то? — нахмурился Володя. — Мы же по-семейному обсуждаем. Спокойно, без ссор. А ты сразу в штыки.
— По-семейному — это как инструменты делили? — тихо спросил Лёша.
Повисла тишина. Мать, которая до этого хлопотала с чаем, замерла у стола.
— Лёш, ну ты чего, — примирительно начал Игорь. — Мы же объясняли. Тебе инструменты не нужны. Ты в квартире живёшь.
— Мне молоток достался. Сломанный. Который отец выбросить хотел.
— Ну и что? Ты же умеешь — починил небось?
— Починил.
— Вот видишь. А дрель или сварку куда бы дел? В квартире места нет. В гараже — так гараж продавать собирались.
— Кто собирался? — переспросил Лёша.
— Все мы, — ответил Володя. — Мы это обсуждали.
— Нет. Вы это обсуждали. Между собой. А меня не спрашивали.
Володя переглянулся с Игорем. Вздохнул.
— Лёш, ладно. Если ты так переживаешь — могу тебе дрель отдать. Она мне не особо нужна, если честно. У меня уже три штуки дома.
— Три штуки, — повторил Лёша. — А у меня — молоток. Один. Сломанный.
— Ну так возьми дрель, раз хочешь.
— Не хочу.
— Тогда чего ты?
Лёша встал. Руки дрожали, но голос был ровным.
— Я не хочу дрель. Я хочу, чтобы вы поняли. Отец умер — я всё организовал. Один. Вы приехали на готовое. А пока я носился по городу, не спал двое суток, вы делили его вещи. Даже не спросили. Даже не предупредили. Просто взяли что хотели, а мне оставили то, что на выброс.
— Лёша... — тихо сказала мать.
— Нет, мам, дай договорю. Вы всю жизнь так. Володя — старший, ему лучшее. Игорь — средний, ему что останется. А я — младший, мне ничего не надо. Я и так справлюсь. Я же Лёшка. Я рядом. Я всегда помогу.
Володя открыл рот, но Лёша не дал ему вставить слово.
— Кто возил отца по больницам последние три года? Я. Кто чинил матери квартиру? Я. Кто на даче крышу перекрывал? Я. А вы приезжали на праздники, привозили подарки, улыбались — и уезжали обратно к своим важным делам. И теперь хотите дачу продать. И гараж. И квартиру эту, наверное, тоже. Потому что вам нужны деньги, а не память.
Он замолчал. В комнате стало тихо — только часы тикали на стене.
— Лёш, — начал Игорь. — Ты несправедлив...
— Может быть. Может, несправедлив. Но молоток — мой. И он единственное, что у меня осталось от отца. Потому что вы забрали всё остальное.
Лёша вышел из комнаты, взял куртку, обулся.
— Сынок, подожди! — окликнула мать.
— Мам, я поеду. Устал. Завтра позвоню.
И вышел, захлопнув дверь.
Дома Лёша сел на диван и долго сидел в темноте. Потом встал, прошёл на балкон, взял с верстака молоток. Подержал в руках, провёл пальцем по гладкой ручке.
Телефон зазвонил. Мать.
— Лёш, ты как?
— Нормально, мам.
— Ты зря так на братьев. Они расстроились.
— Знаю.
— Володя сказал, что готов отдать тебе дрель. И набор ключей — он у него в машине лежит.
— Мам, мне не нужна дрель.
— А что тебе нужно?
Лёша помолчал.
Действительно — что ему нужно? Чтобы братья были другими? Чтобы отец не умирал? Чтобы его хоть раз спросили, чего он сам хочет?
— Ничего, мам. Мне ничего не нужно. У меня всё есть.
— Молоток?
— Молоток.
— Он хороший?
— Лучший. Сам починил. Отец бы одобрил.
Мать помолчала. Потом сказала:
— Отец бы гордился тобой, сынок. Он всегда гордился.
— Знаю, мам. Спасибо. Спокойной ночи.
Он положил трубку и убрал молоток на верстак. Рядом с другими инструментами — теми, которые сам покупал за эти годы. Отвёртки, плоскогубцы, уровень, рулетка. Всё своё, заработанное, выбранное.
И один отцовский молоток. Сломанный и починенный. Единственный — и самый ценный.
Лёша выключил свет и лёг спать.
А утром позвонил матери — узнать, как она. Как всегда.
Потому что кто-то же должен.