Роман открыл глаза. Серый потолок с желтыми разводами. Одна лампа дневного света мигала, издавая противный зудящий звук.
Роман попытался пошевелиться. Тело было чужим, тяжёлым. Он скосил глаза. Это была не ВИП-палата. Это была общая палата на шесть коек. Рядом с ним лежал старик с открытым ртом, из которого торчала трубка. Слева стонал мужчина с перебинтованной головой.
— Воды... — попытался сказать Роман.
Голоса не было. Из горла вырвался лишь сиплый хрип. Язык присох к нёбу.
Никто не подошёл. Медсёстры на посту броско обсуждали график отпусков и чью-то свадьбу. Роман дёрнул рукой. Вена врезалась в запястье. Он — Роман Авдеев, человек, который одним звонком менял курсы акций, — лежал в казённом белье на продавленном матрасе. Беспомощный, как младенец. И никому до него не было дела.
Вот она, реальность. Без позолоты, без купюр. Здесь его фамилия ничего не значила. Здесь он был просто телом на третьей койке.
Внизу живота стало горячо и мокро. Стыд ударил в голову сильнее боли. Он обмочился. Он, хозяин жизни, лежал в собственной луже. Слёзы унижения — горячие и злые — покатились по вискам. Он зажмурился, желая провалиться сквозь землю. Умереть прямо сейчас, лишь бы не чувствовать этой липкой беспомощности.
— Эй, на третьей мочнулся! — крикнул кто-то.
Послышались быстрые шаги — лёгкие, уверенные. Роман не открывал глаз. Он ждал грубого окрика санитарки, лязга судна. Но вместо этого почувствовал прохладное прикосновение к своему лбу.
— Тише, тише, не дёргайтесь, давление подскочит. Сейчас мы всё уберём, не стыдитесь. Это болезнь, бывает.
Голос был низким, спокойным и удивительно мягким.
Роман открыл глаза. Над ним склонилась девушка в белом врачебном халате. На вид ей было не больше двадцати пяти. Лицо скрывала медицинская маска. Видны были только глаза — большие, серые, внимательные. Из-под шапочки выбилась тёмная прядь.
Она действовала быстро и профессионально: ловко отстегнула вены, перевернула его тяжёлое, грузное тело на бок, словно он весил не сто килограммов, а пушинку.
— Потерпите, сейчас сухо будет.
Её руки в тонких перчатках касались его кожи без брезгливости. Уверенно, но бережно. Она меняла грязную простыню, обтирала его влажной губкой. Роман смотрел на неё снизу вверх. Он вспомнил себя двадцать три года назад. Вспомнил, как брезгливо вытирал руки влажной салфеткой, глядя на новорождённую дочь, к которой даже не прикоснулся.
А эта чужая девочка мыла его — старого, больного старика, — и в её движениях не было отвращения, только сострадания.
Она закончила, укрыла его одеялом, поправила подушку.
— Вот так, легче?
Роман кивнул. Девушка стянула маску, чтобы вытереть под скулу тыльной стороной руки, и Роман перестал дышать. На левой щеке девушки, от скулы до самого уха, темнело большое родимое пятно — неровное, похожее на кляксу от вина.
Время остановилось. Звуки палаты исчезли, остался только стук его собственного сердца, которое, казалось, сейчас пробьёт рёбра. Он помнил это пятно. Оно снилось ему в кошмарах. Оно было ярче, больше, но это было оно.
Она стояла к нему в пол-оборота, заполняя карту. Прядь волос снова упала ей на глаза. Девушка подняла руку и привычным, отточенным движением заправила прядь за ухо, оттопырив мизинец. Этот жест. Точь-в-точь такой же жест делала Ирина, когда волновалась. Этот мизинец, этот наклон головы.
Сомнений быть не могло. Генетика — вещь упрямая. Она прорывается сквозь годы и расстояния. Роман вцепился в простыню так, что побелели пальцы.
Это была она. Та, которую он выбросил в мусорный ящик. Та, которую он назвал браком.
— Вы... — прохрипел он. Голос сорвался.
Девушка обернулась. Подошла ближе, взяла его за запястье, проверяя пульс.
— Что-то болит? Грудь давит?
Он смотрел на неё жадно, неотрывно, пытаясь найти в её чертах свои, но не находил. В ней не было ничего от Авдеевых. В ней была мягкость Ирины и какая-то другая, незнакомая сила.
— Кто вы? — выдавил он.
Она улыбнулась уголками губ.
— Я ваш лечащий врач на сегодня, дежурный врач Дарья Михайловна.
— Фамилия... Какая фамилия?
— Журавлёва, — ответила она спокойно. — А что, знакомая?
— Журавлёва... — повторил он. — А отец? Кто отец?
Лицо девушки посветлело. В холодных больничных стенах, среди смерти и боли, при упоминании отца она вдруг вся засветилась изнутри.
— Михаил Ильич Журавлёв. Самый лучший папа на свете. Он меня всему научил.
Она поправила ему одеяло, коснувшись плеча.
— Спите, Роман Александрович. Вам нельзя волноваться. Сердце слабое. Я зайду через час.
Она развернулась и пошла к выходу. Быстрая, лёгкая, в своих простых белых кроксах. На шее у неё болтался стетоскоп, а под халатом, в вырезе медицинской куртки, на мгновение блеснуло что-то металлическое. Дешёвое, алюминиевое.
Дверь закрылась. Роман остался один. Лампа над головой продолжала мигать. Зудящий звук ввинчивался в мозг.
Он закрыл глаза. Из-под век брызнули горячие слёзы. Он плакал впервые за сорок лет.
Перед глазами стояла картина.
Руслан, его идеальный сын. Красавец, гордость — срывающий с его руки часы, пока он умирает. И эта девочка, урод, брак — которая только что своими руками вытирала его и поправляла подушку.
Дневник Ирины не врал. Расплата пришла. Вот она. Лежит на третьей койке городской больницы, привязанный к кровати. Его деньги не спасли его, его сын ограбил его. А спасла его на одну ночь, просто по долгу службы, та, которую он приговорил к смерти.
И у этой девочки был отец, Михаил. Тот самый водитель скорой, которого он смутно помнил на заднем дворе роддома. Тот, кто подобрал его мусор и сделал из него сокровище.
Роман застонал, кусая губы до крови. Боль в груди была нестерпимой, но это болело не сердце. Это болела душа, о существовании которой он забыл.
Он понял, что он нищий. Самый бедный человек в этой палате.
Утром следующего дня в ординаторской лист бумаги дрожал в руке Романа. Это был обычный бланк лаборатории «Гемотест», распечатанный на дешёвом принтере. Чёрные цифры на белом поле. Вероятность биологического отцовства — 99,9%.
Роман сидел на краю кровати, спустив ноги на холодный линолеум. Ему удалось договориться с санитаркой за золотое кольцо. Часы украл сын, а обручальное кольцо он не носил, но перстень-отпечаток остался. Чтобы она срочно передала образец его волос и волос доктора Журавлёвой — снятых с халата, когда она меняла ему бельё, — курьеру из частной лаборатории.
Он смотрел на цифры. Это был приговор, и это было спасение. Дарья, его дочь, его плоть. Генетически она подходила ему идеально. Если Руслан отказал из прихоти, то здесь вступала в силу биология.
Но как? Как заставить её лечь под нож?
Он вспомнил её глаза. В них не было жадности. В них была та спокойная сила, которую нельзя купить. Она не согласится, понял Роман. Узнает, кто я, и плюнет в лицо. Или просто уйдёт.
Нужен рычаг. У каждого человека есть кнопка. У кого-то это деньги, у кого-то страх, у кого-то любовь к близким.
Её отец, Михаил. Тот самый водитель. Роман помнил его. Большой, угрюмый мужик в бушлате. Нищий. С нищими договариваться проще всего — им всегда чего-то не хватает.
Роман с трудом дотянулся до тумбочки, где лежал его телефон. Батарея почти села. Он нашёл номер приёмного отделения.
— Позовите... Позовите гражданина Журавлёва Михаила. Скажите, по вопросу жалобы на врача. Срочно.
Он знал, что Михаил где-то здесь. Видел в окно, как старая «Нива» паркуется у корпуса каждое утро. Отец привозил дочери обед.
В это же время Михаил шёл по коридору отделения нефрологии, сжимая в руках пакет с термосом. Он был в своей рабочей куртке, пахнущей бензином и мокрым снегом. Медсёстры косились на него, но не останавливали — знали, к кому он идёт.
Ему передали, что пациент из третьей палаты скандалит и требует отца лечащего врача. Михаил напрягся. Неужели Даша что-то не так сделала? Обидел кто?
Он толкнул дверь палаты. Роман сидел на кровати — бледный, с синими губами, но спину держал прямо, насколько мог. Увидев Михаила, кивнул на стул.
— Закрой дверь. Разговор есть.
Михаил остался стоять. Он узнал этого человека. Даже сейчас, в казённой пижаме, от него веяло той же хозяйской наглостью, что и двадцать три года назад на заднем дворе роддома.
— Я тебя помню, — тихо сказал Михаил. Голос его был тяжёлым и глухим. — Ты тот самый.
— Тот самый, — согласился Роман. — А ты, вор, ты украл мою дочь.
— Я спас человека, которого ты выбросил в помойку.
— Неважно. Юридически это киднеппинг, но я не буду заявлять. Мне не это нужно.
Роман закашлялся, схватился за грудь. Переждал приступ боли.
— Слушай меня, мужик. Я знаю, что она моя дочь. Тест ДНК у меня на руках. И я знаю, что я умираю. Мне нужна почка.
Михаил молчал. Его лицо окаменело.
— Я предлагаю сделку, — Роман говорил быстро, боясь, что силы кончатся. — Ты уговоришь её. Скажешь, что так надо, что это... ну, христианский долг. Или что я раскаялся. Придумай что-нибудь, ты же её отец, воспитатель. А я дам тебе всё.
Роман обвёл рукой убогую палату.
— Вы же нищие, я навёл справки. Живёте в хрущёвке, ездишь на дровах. Даша работает за копейки. Я дам вам квартиру в центре, дом за городом. Машину, любую — хоть Gelandewagen. Открой ей клинику в Германии. Обеспечу вас до десятого колена. Просто уговори её.
Михаил поставил пакет с термосом на тумбочку, медленно расстегнул куртку. Он смотрел на олигарха не со злостью, а с каким-то брезгливым удивлением, словно увидел говорящего таракана.
— Ты думаешь, мир — это базар? — спросил Михаил. — Думаешь, ценник на лоб можно каждому прилепить?
— У всего есть цена, — прохрипел Роман. — Не строй из себя святого. Ты спас её тогда — молодец. Но сейчас ты можешь обеспечить ей шикарную жизнь. Не губи девчонку нищетой. Ей всего одну почку отдать...
Михаил сунул руку во внутренний карман куртки. Роман дёрнулся — ему показалось, что водитель достаёт нож, — но Михаил вытащил маленький, завёрнутый в носовой платок предмет. Он развернул ткань. На его широкой, мозолистой ладони лежал потёртый, потемневший от времени алюминиевый медальон на простой суровой нитке.
Дешёвка, штамповка. Михаил аккуратно положил его на железный столик перед Романом. Медальон звякнул.
— Узнаёшь? — спросил Михаил.
Роман уставился на кругляш. Память услужливо подбросила картинку. Палата Ирины, её дрожащие руки, надевающие этот образок на шею младенца.
— Ира... — выдохнул он.
— Жена твоя на неё надела, — сказал Михаил, — перед тем, как ты её заставил отказаться. Даша этот кусочек дешёвки двадцать три года носила, не снимая — в бане, в душе, на экзаменах. Для неё это святыня была, единственное, что от матери осталось. Она не знала, от кого это. Я говорил: ангел принёс, — а она верила.
Михаил наклонился к самому лицу олигарха. От него пахло табаком и честностью.
— Ты в золоте купался, Авдеев. Часы за миллионы носил. А Даша этот алюминий к сердцу прижимала, когда ей больно было. И знаешь что? В этом куске алюминия души больше, чем во всей твоей империи. Больше, чем в тебе.
Михаил выпрямился, застегнул куртку.
— Не продаётся она, Рома. И я не продаюсь. Почку она тебе не отдаст. Я не позволю резать мою дочь ради того, кто её выбросил, как мусор. Сдыхай со своим золотом.
Он взял пакет с термосом.
— А к Даше не лезь. Узнаю, что подошёл, — убью. Сяду, но убью.
Михаил вышел. Дверь хлопнула, отрезая Романа от мира живых.
Медальон остался лежать на столике, тускло поблёскивая в свете мигающей лампы.
продолжение