В мире Романа Авдеева не существовало слова «нет».
И в тот дождливый октябрьский день он шёл забирать свой главный трофей с уверенностью хищника, для которого весь мир — лишь охотничьи угодья.
Массивные дубовые двери частного крыла московского роддома распахнулись не от вежливого касания руки, а от резкого хозяйского удара ноги. Охранник в чёрном костюме едва успел отскочить в сторону, придерживая створку. Роман Александрович вошёл в отделение так, как входил в кабинеты директоров заводов, которые собирался поглотить. Уверенно, напористо, не замечая препятствий.
На нём было длинное кашемировое пальто цвета верблюжьей шерсти, расстёгнутое на груди. Под ним белела накрахмаленная рубашка. В коридоре пахло медицинскими препаратами и свежестью. Санитарка, мывшая пол перед постом медсестры, замерла со шваброй в руках. Она с ужасом смотрела, как дорогие лакированные туфли посетителя оставляют чёткие грязные следы на только что вымытом кафеле.
На улице лил осенний дождь вперемешку со снегом, но Авдеев даже не подумал надеть бахилы. Он не снял и уличную обувь, хотя табличка на входе строго это предписывала. Никто не посмел сделать ему замечание. В этом городе, в этом году люди с таким выражением лица и такой охраной диктовали правила, а не подчинялись им. Роман шёл быстро. В кармане пальто вибрировал телефон — звонили юристы по поводу приватизации металлургического комбината, сделку по которому он закрыл час назад.
Но сейчас это было неважно. Сегодня он должен был получить актив куда более ценный, чем груда ржавого железа. Наследник. Он был уверен, что это мальчик. УЗИ обещало двойню, но Авдеев слышал только то, что хотел слышать. Сын. Тот, кому он передаст империю. Тот, кто не промотает его деньги, а преумножит их.
Он уже открыл счёт в швейцарском банке на имя ещё нерожденного человека и положил туда стартовый капитал.
На встречу ему выбежал главврач Аркадий Львович. Халат на нём был расстёгнут, очки сползли на кончик носа. Вид у него был помятый и испуганный.
— Роман Александрович, — задыхаясь, проговорил он, — мы не ждали вас так скоро. Роды были сложными, очень сложными.
Авдеев остановился. Посмотрел на врача сверху вниз.
— Мне не нужен процесс, Аркадий. Мне нужен результат. Где жена? Где дети?
— Ирина Владимировна в палате интенсивной терапии, отходит от наркоза. А дети?..
— Пройдёмте в детское отделение.
Аркадий Львович семенил впереди, то и дело оглядываясь. Его суетливость раздражала Романа. Он не любил, когда люди суетятся. Это признак слабости или обмана.
Они вошли в светлую палату, заставленную кювезами. В углу отдельно от других стояли два прозрачных бокса. Аппаратура тихо гудела, отсчитывая ритм чьих-то жизней.
— Вот, — врач подвёл Авдеева к первому кювезу, — мальчик. Два килограмма восемьсот граммов.
Роман заглянул внутрь. Ребёнок спал. Личико было красным, сморщенным, но кулачки сжаты крепко. Авдеев кивнул своим мыслям. Нормальный, крепкий. Порода видна сразу.
— Хорошо, — коротко бросил он, — а второй?..
Врач замялся. Он снял очки, начал протирать их краем халата, тянул время.
— Девочка, Роман Александрович, но, понимаете, гипоксия была длительной, и генетика — вещь непредсказуемая...
Авдеев шагнул ко второму боксу. Девочка была меньше брата. Она лежала неудобно, неестественно вывернув левую ножку. Но не это бросилось в глаза первым. Почти половину её лица, от виска до подбородка, заливало тёмно-багровое, почти фиолетовое пятно. На нежной коже младенца оно смотрелось как ожог, как клеймо.
Роман смотрел на дочь. Секунда. Две. Три. В его глазах не промелькнуло ни жалости, ни отцовского тепла. Только холодная расчетливость человека, который заказал партию элитного товара, а ему подсунули некондицию.
Он поморщился, словно в стерильной палате вдруг запахло тухлятиной. Медленно сунул руку в карман, достал влажную салфетку, разорвал упаковку. Начал тщательно, палец за пальцем, протирать ладони, хотя к ребёнку он не прикасался.
— Это бракованный ребёнок, — его голос звучал ровно, холодно и безжизненно. — Уберите её.
Аркадий Львович поперхнулся воздухом.
— Простите? Что значит «уберите»?
— То и значит. Ей больше не жить в моей семье.
Врач выпрямился. Страх на мгновение уступил место профессиональному возмущению.
— Роман Александрович, это же ваша дочь! Как вы смеете так говорить? Гемангиома лечится, сустав можно прооперировать. Она — живой человек!
Авдеев скомкал использованную салфетку и, не глядя, бросил её на пол — рядом со своими грязными следами.
— Моя дочь не может быть уродом. Это ошибка генетики, сбой программы. Мне не нужно, чтобы пресс тыкала в меня пальцем. Мне не нужна обуза.
Он шагнул к врачу вплотную. Аркадий Львович почувствовал запах дорогого табака и тяжёлый, давящий взгляд.
— Оформляй отказ. Прямо сейчас. Жене скажешь: сердце остановилось в родовых, не выдержало нагрузок.
— Я не могу, это подсудное дело! Ирина Владимировна спросит...
— Ирина Владимировна будет плакать ровно неделю, потом я куплю ей новую шубу, и она утешится сыном, — перебил Роман.
Он полез во внутренний карман пиджака, достал толстый конверт, перетянутый резинкой. Конверт глухо шлёпнулся на металлический столик рядом с инструментами.
— Здесь столько, что ты забудешь не только, как её звали, но и как тебя самого зовут. Купишь себе дачу или новое оборудование в эту богадельню, если ты такой идейный. Решай, Аркадий: или мы дружим, или у тебя будут проблемы. Очень большие проблемы.
Врач посмотрел на конверт, потом на девочку в кювезе, потом на тяжёлые кулаки Авдеева. Плечи доктора опустились. Он сутулился, сразу став похожим на старика.
— Я подготовлю бумаги, — тихо сказал он, не поднимая глаз.
В палате интенсивной терапии было сумрачно, мониторы мигали зелёными огоньками. Ирина лежала неподвижно, её лицо на белой подушке казалось серым, почти прозрачным. Наркоз отпускал тяжело, сознание возвращалось рывками, принося с собой тупую боль внизу живота.
Она открыла глаза, в голове шумело.
— Дети... — прошептала она пересохшими губами. — Где мои дети?
Дверь приоткрылась. В палату скользнула молодая медсестра Анна. Она оглянулась на коридор, словно воровка, и быстро подошла к кровати. В руках у неё был свёрток.
— Тише, Ирина Владимировна, тише, — зашептала Анна. Её глаза были красными, словно она долго плакала. — Вот она, девочка ваша, посмотрите.
Анна опустила свёрток на кровать ближе к руке матери. Ирина с трудом повернула голову. Она увидела маленькое личико, багровое пятно на щеке. Но она не увидела уродства — она увидела свою плоть и кровь.
Ирина попыталась поднять руку. Пальцы дрожали так сильно, что она не могла ухватить край одеяла.
— Почему одна? Где сын?
— Сын в детском, его к выписке готовят, — Анна всхлипнула. — А эту... Ох, Ирина Владимировна, беда... Муж ваш...
- Не надо...
Ирина вдруг всё поняла. Она знала Романа, знала его жестокость к слабым. Материнское сердце, обострённое болью, подсказало ей приговор раньше, чем его озвучили.
Ирина судорожно сжала кулак. Разжала. На ладони лежал маленький потёртый алюминиевый образок на простой суровой нитке. Дешёвый, копеечный. Память о бабушке, которую она хранила тайком от мужа. Роман презирал религию, называл её паранойей для неудачников.
— Помоги, — выдохнула Ирина.
Анна поняла. Она приподняла головку ребёнка. Ирина, собрав последние силы, дрожащими пальцами надела нитку на шею дочери. Металл коснулся кожи, девочка поморщилась, но не заплакала.
— Матерь Божья, — шептала Ирина, глядя на дочь сквозь туманный взор. — Укрой её, спаси... Я не смогу, он не даст.
Дверь резко распахнулась.
Анна вздрогнула и мгновенно отпрянула от кровати, пряча ребёнка за спину. Но было поздно. На пороге стоял Роман. Он заполнил собой всё пространство палаты.
Он подошёл к кровати. Анна, сжавшись в комок, бочком выскользнула за дверь, унося девочку. Роман даже не посмотрел на неё — для него прислуга не существовала.
Он сел на край кровати. Взял руку жены. Его ладонь была сухой и горячей. Ирина инстинктивно попыталась выдернуть руку, спрятать её под одеяло, словно боялась, что он почувствует на её пальцах тепло медальона, которого там уже не было.
— Рома... — прошептала она.
Авдеев смотрел ей прямо в глаза. Его лицо выражало скорбь — идеально отрепетированную. Но за этой маской Ирина видела ледяную пустоту.
— Сын здоров, Ира! Богатырь, весь в меня!
— А дочь? — спросила она, хотя уже знала ответ.
Роман не отвёл взгляда. Он врал вдохновенно, уверенно — так, как врал конкурентам и налоговой.
— Дочка не выжила, Ира. Сердце слабое. Врачи ничего не смогли сделать. Смирись. Так бывает.
Ирина закрыла глаза. По её виску скатилась одинокая слеза, исчезая в волосах. Она не стала кричать, обвинять, биться в истерике. У неё просто не было сил бороться с этим танком.
Она молча проглотила эту ложь, и эта ложь ядом начала растекаться по её венам, убивая в ней желание жить.
— Отдыхай, — сказал Роман, похлопал её по руке, как партнёра по бизнесу, встал и вышел.
Ноябрьский ветер швырял мокрый снег в лицо, забирался под куртку. Задний двор больницы был тем самым местом, куда не водили проверки из министерства. Здесь стояли ржавые мусорные баки, пахло подгорелой кашей с пищеблока и медикаментами.
Михаил Журавлёв сидел на подножке своей старой видавшей виды «Газели» с красным крестом на борту. Он курил дешёвую сигарету, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Ему было тридцать пять, но выглядел он старше. Глубокие морщины у глаз, седина на висках — память о годе, проведённом в одиночестве. Жена сгорела от онкологии шесть месяцев назад. Детей они так и не нажили, хотя мечтали.
Теперь Михаил жил работой: возил больных, таскал носилки, чинил больничный автопарк.
Дверь чёрного входа скрипнула. На улицу вышла Анна. Она была без куртки, в одном тонком халате, поверх которого был наброшен шерстяной платок. В руках она держала картонную коробку из-под физраствора.
Михаил прищурился. Анна плакала. Плечи её тряслись, она спотыкалась о намёрзшие кочки льда.
Он бросил сигарету в лужу — пшикнувшую на прощание — и шагнул к ней.
— Аня, ты чего раздетая выскочила? Заболеешь!
Анна подняла на него глаза, полные ужаса и слёз.
— Миша, не могу я, не могу...
— Чего не можешь? Куда несёшь? — он кивнул на коробку.
— В подсобку велели, в холодную, где инвентарь сломанный. «С глаз долой», сказали. До утра, говорят, сама затихнет, замёрзнет. Главврач приказал. Сказал, отец отказался, документы завтра оформит как мертворождённую, чтобы статистику не портить.
— Она живая, Миша, живая...
Михаил почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Не от ветра, а от человеческой подлости, которая была страшнее любого мороза.
Он подошёл к коробке, грубо, решительно откинул край байкового одеяла. В свете тусклого фонаря, качающегося на ветру, он увидел синеватое личико. Огромное багровое пятно на щеке оказалось чёрным в полумраке. Девочка не спала. Она замерзала. Её губы едва шевелились.
Михаил протянул к ней руку. Его пальцы — огрубевшие от мазута и гаечных ключей, с въевшейся грязью, которую не брало никакое мыло, — осторожно коснулись маленькой ручки.
И вдруг произошло чудо. Крошечные, почти прозрачные пальчики дрогнули и с неожиданной силой вцепились в его грубый, шершавый указательный палец. Вцепились так, словно это был единственный спасательный круг в ледяном океане равнодушия.
продолжение