Через полчаса в ординаторской Даша сидела за столом, заполняя истории болезни. Голова гудела после ночного дежурства. Дверь открылась. Вошёл отец. Вид у него был странный.
Лицо красное, руки сжаты в кулаки, дыхание тяжёлое.
- Пап?
Даша отложила ручку.
- Ты чего? Случилось что?
Михаил поставил пакет на стол. Он не умел врать. Никогда не умел.
- Даша, там, в третьей палате, этот… Авдеев.
- Роман Александрович?
- Тяжёлый пациент?
- Да, инфаркт, а ты откуда знаешь фамилию?
Михаил сел на стул. Он казался слишком большим для этой маленькой комнаты. Стул жалобно скрипнул.
— Даша, я должен тебе сказать. Я не могу больше молчать. Бог видит, я берег тебя.
— О чём ты?
Даша почувствовала холодок внутри.
— Этот Авдеев твой отец биологический.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник в углу. Даша медленно встала.
— Что? Пап, ты шутишь?
— Нет. Я в роддоме работал тогда водителем. Он приехал. Весь из себя, богатый. У него двойня родилась. Сын и ты. Сына он взял, а тебя... увидел пятно, ножку, сказал — брак, велел выкинуть. В подсобку, на мороз, чтоб умерла.
Даша слушала, и краска отливала от её лица. Она стала белой, как её халат. Пятно на щеке налилось кровью, став почти чёрным.
— Выкинул? — прошептала она. — Как котёнка?
— Хуже. Котят топят, чтоб не мучились. А он велел просто оставить. Я забрал. Не мог я. Ты за палец меня схватила...
Михаил закрыл лицо руками, его плечи затряслись.
— Прости меня, доча, что не сказал раньше. Боялся, что ты искать его начнёшь, что он отнимет тебя. А теперь он умирает и хочет тебя купить. Почку твою хочет.
Даша подошла к окну. За стеклом шёл мокрый снег — такой же, как в день её рождения. В голове крутился калейдоскоп: сиротство, сказки папы Миши про поцелуи ангела, насмешки в школе, нищета. И этот старик в третьей палате, который вчера смотрел на неё с ужасом. Она вспомнила, как меняла ему бельё.
Это был её отец. Человек, чья кровь текла в ней. Человек, который приговорил её к смерти только за то, что она родилась неидеальной.
— Он знает? — спросила она, не оборачиваясь.
— Знает. ДНК сделал тайком. Предлагал мне квартиру, деньги — чтоб я тебя уговорил.
Даша резко повернулась. В её глазах стояли слёзы, но взгляд был сухим и жёстким.
— Где результаты?
— У него на тумбочке валялись. И медальон твой. Я ему отдал — материнский.
Даша схватила со стола стетоскоп.
— Я пойду к нему.
— Нет! — Михаил сказал, преграждая ей путь. — Даша, не смей. Он тебя сломает. Не дам!
— Отойди, пап, — голос Даши был тихим, но в нём прозвучали металлические нотки, которых Михаил раньше не слышал. — Я врач. Это мой пациент. Я должна... закрыть гештальт.
Она обошла отца и вышла в коридор.
В третьей палате Роман лежал, глядя на медальон. Он пытался молиться, но не знал слов.
Дверь открылась. На пороге стояла Даша — без маски, с прямой спиной. Она подошла к кровати, взяла со столика листок с результатами ДНК, пробежала глазами. Усмехнулась. Горько. Страшно.
— Девяносто девять и девять, — произнесла она. — Высокая точность. Как в аптеке.
Роман попытался приподняться. Он увидел её лицо и понял. Она знает.
Впервые в жизни великий комбинатор Авдеев не знал, что сказать. Все заготовки про любовь, ошибку молодости, деньги застряли в горле. Он посмотрел в её глаза и увидел там бездну, в которую падал.
Страх смерти — животный, липкий — накрыл его. Он сполз с подушек. Его ноги — слабые, дрожащие — коснулись пола. Он не встал. Он рухнул на колени прямо на грязный больничный линолеум. Пополз к ней, хватаясь руками за пол у её халата.
— Прости! — выл он. Голос срывался на визг. — Прости меня! Я тварь. Я чудовище. Не убивай меня!
Он, который унижал министров, теперь валялся в ногах у девчонки, которую считал браком.
— Я всё отдам, всё бери — только спаси!
Нет, не спасай.
Его вдруг переклинило. Совесть, проснувшаяся от вида медальона, ударила наотмашь.
— Не смей меня резать! Уходи!
Он бился в истерике, размазывая слёзы по щетине. Даша смотрела на него сверху вниз. Ей должно было быть приятно. Это была месть. Сладкая, справедливая месть. Тот, кто выкинул её, теперь ползает в ногах.
Но она не чувствовала торжества. Она чувствовала жалость. И брезгливость. И ответственность.
Она наклонилась, взяла его за плечи. Сильные руки, привыкшие делать непрямой массаж сердца, рывком подняли грузное тело. Она усадила его на кровать.
— Прекратите, — жёстко сказала она. — Вы ведёте себя не по-мужски.
Роман затих, всхлипывая. Даша взяла салфетку, вытерла ему лицо. Потом взяла со стола медальон, сжала его в кулаке. Металл был холодным.
— Вы убили мою мать, — сказала она. — Это был не вопрос. Папа Миша сказал: она умерла от горя.
— Вы бросили меня умирать на морозе. Вы подлец, Роман Александрович.
Роман кивнул. Он не спорил.
— По-человечески, — продолжила Даша, — я должна развернуться и уйти. Оставить вас гнить здесь. Это было бы справедливо. Бумеранг, карма — называйте, как хотите.
Она сделала паузу. В палате стало так тихо, что слышно было, как жужжит муха в оконной раме.
— Но есть одна проблема, — Даша разжала кулак, посмотрела на медальон, потом на Романа. — Я давала клятву. Клятву Гиппократа. Там сказано: «В какой бы дом я ни вошла, я войду туда для пользы больного». Там нет сносок: «кроме подлецов» или «кроме плохих отцов».
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Я дам вам почку.
Роман замер. Его рот приоткрылся.
— Что?
- Что слышали? Я подхожу как донор. Я согласна на операцию.
— Зачем? — прошептал он. — Ради денег? Я дам, я всё дам...
— Замолчите! — Даша перебила. — Не смейте мне предлагать деньги. Я делаю это не для вас и не как ваша дочь. У меня нет отца по фамилии Авдеев. Мой отец — Михаил Журавлёв.
Она выпрямилась, поправив стетоскоп.
— Я делаю это как врач для пациента и как человек. Потому что папа Миша воспитал меня человеком. Он учил: если можешь спасти — спасай. Даже собаку, даже врага. Иначе ты сам станешь зверем.
Она положила медальон в карман.
— Готовьтесь к переводу в хирургию. Я подпишу бумаги завтра утром.
Даша развернулась и вышла из палаты, не оглядываясь. Её шаги гулко звучали в коридоре.
Роман остался сидеть на кровати — оглушённый, раздавленный этим милосердием, которое было тяжелее любого наказания. Она не простила его. Она просто оказалась выше. Настолько выше, что он со своими миллиардами казался себе карликом.
В дверях стоял Михаил. Он слышал всё. По его щекам текли слёзы. Он смотрел вслед дочери с такой гордостью, что от этого света в мрачном коридоре стало светлее.
Операционный блок номер один. 8 утра.
Под потолком гудели мощные лампы, заливая операционную бесцветным холодным светом. Воздух здесь был стерильным — пахло металлом и антисептиком.
На двух столах, разделённых лишь стеклянной перегородкой, лежали два человека. На первом — Роман Авдеев. Его лицо под маской наркоза казалось восковым, старым. Грузное тело было укрыто зелёными простынями, оставляя открытым лишь операционное поле на боку.
На втором — Дарья Журавлёва. Хрупкая, маленькая. Винное пятно на щеке побледнело, сливаясь с кожей.
Между ними по прозрачным трубкам невидимое глазу, но ощутимое всем существом, пульсировала связь. Кровная. Жертвенная.
Хирург протянул руку. Ассистент вложил в неё скальпель. Сталь блеснула. В этот момент в мире стало на одну почку меньше у одного и на одну жизнь больше у другого.
Тишина нарушалась лишь ритмичным писком кардиомониторов. Пик-пик-пик. Это был звук надежды.
Ночной клуб. Тот же час — по биологическим часам Руслана.
Здесь тоже пищало, но это были басы мощных колонок, от которых вибрировала грудная клетка. Руслан сидел в VIP-ложе. Стол был заставлен бутылками Cristal и пустыми стаканами. Вокруг вились девицы, имён которых он не знал и знать не хотел.
Он праздновал. В его голове, затуманенной алкоголем и белым порошком, который он только что вдохнул в туалете, всё уже свершилось. Отец в больнице. Почку ему никто не дал. Девчонка-врач, конечно, откажет. Кто в здравом уме будет резать себя ради того, кто её выбросил? Значит, старик обречён. День, два — и всё.
Руслан посмотрел на запястье. Часы Patek Philippe сверкали в лучах стробоскопа. Они сидели идеально, как влитые.
— За новую жизнь! — заорал он, поднимая бокал. — За свободу!
Никто не слушал — музыка глушила слова. Но Руслану было плевать. Он чувствовал себя царём горы. Он победил. Он перехитрил смерть.
В восемь утра он вышел из клуба. Его шатало. Охрана предложила вызвать водителя.
— Пошёл вон! — отмахнулся Руслан. — Я сам. Я люблю скорость.
Он плюхнулся на кожаное сиденье своего ярко-жёлтого спорткара. Мотор взревел, как раненый зверь. Руслан вдавил педаль газа в пол. Машина сорвалась с места, оставляя на асфальте чёрные полосы сгоревшей резины.
Москва была пустой. Утренний туман стелился по набережной. Спидометр показывал 120, 160, 200. Город смазался в разноцветные полосы. Руслан смеялся. Ему казалось, что он летит. Что законы физики, как и законы уголовного кодекса, написаны не для него.
Поворот возник неоткуда. Бетонная опора моста выросла перед капотом мгновенно, словно выпрыгнула из тумана. Руслан даже не успел испугаться. Его холёные руки, привыкшие держать бокалы, а не руль на такой скорости, дёрнулись, пытаясь выровнять машину.
Поздно.
Удар был страшным. Звук сминаемого металла, звон лопающегося стекла и глухой, влажный хруст человеческого тела слились в одну секунду.
Жёлтый болид превратился в груду искорёженного железа, обёрнутую вокруг столба. Часы Patek Philippe от удара сорвались с руки и улетели куда-то в грязь под колёса, где их раздавил проезжавший мимо грузовик.
Наступила тишина.
Три месяца спустя.
Роман Александрович сидел в кабинете нотариуса. Он похудел на пятнадцать килограммов, костюм висел на нём мешком, но глаза... глаза были живыми. В них исчезла та рыбья муть, что была раньше. Теперь в них была спокойная, немного грустная ясность.
Напротив сидел юрист — тот самый, что приносил доверенность в больницу. Сейчас он трясся и потел, ожидая увольнения.
— Пиши, — сказал Роман.
— Завещание, Роман Александрович?
— Нет. Дарственную. И устав фонда.
Роман подошёл к окну. На улице падал первый снег — чистый и белый.
— Сыну моему, Руслану Романовичу...
Он сделал паузу. Руслан выжил. Врачи собрали его по кускам, но позвоночник был перебит в двух местах. Нижняя часть тела умерла. Навсегда. Теперь его уделом стало инвалидное кресло, памперсы и сиделка. Золотые друзья исчезли в тот же день, как узнали диагноз. Девицы из клуба испарились. Он остался один в палате, и единственным, кто к нему пришёл, был отец. Тот самый отец, которого он обокрал.
— ...оплатить курс реабилитации, нанять сиделку, выделить ежемесячное содержание в размере средней зарплаты по региону.
Юрист перестал писать, поднял глаза.
— Средняя зарплата, Роман Александрович? Это же копейки. На лекарства не хватит.
— Хватит, если не покупать виски, — жёстко сказал Роман. — Квартиру у него забрать, поселить в пансионате — обычном, не элитном. Пусть учится жить среди людей, пусть учится смирению. Голод — лучший учитель. Я это поздно понял.
— Основной капитал, акции, недвижимость — всё переходит в фонд. Создаём Центр трансплантологии и детской реабилитации имени Ирины Авдеевой.
Роман достал из кармана бумажник, вынул маленькую фотографию жены — ту, которую раньше даже не доставал.
— Строить будем в области. Оборудование — лучшее. Лечение для детей — бесплатно.
— А кто будет директором? Управляющим?
Роман улыбнулся.
— Журавлёва Дарья Михайловна.
— Ваша... дочь?
— Нет. Мой спаситель. И лучший врач, которого я знаю. Оформи на неё полные полномочия. Зарплату назначь такую, чтобы она никогда больше не думала, на что купить хлеб. Но я знаю её — всё лишнее она не возьмёт.
Юрист быстро застучал по клавишам. Роман смотрел на снег. Он чувствовал, как внутри, там, где прижилась почка его дочери, разливается тепло. Он отдал всё и впервые чувствовал себя невероятно богатым.
Октябрь. Дача Михаила.
Осень в этом году выдалась ранняя, но сухая. В воздухе стоял густой пряный запах опавшей листвы, антоновских яблок и дымка от печных труб.
Михаил колол дрова. Топор в его руках взлетал и падал с размеренным уханьем. Берёзовые поленья разлетались надвое. Щепки летели в сухую траву. Он любил эту работу. Она проветривала голову.
Даша была на веранде. Она накрывала на стол: постелила скатерть в клетку, поставила вазочку с вареньем из крыжовника, разложила пирожки. Она ещё прихрамывала после операции, шов тянул на погоду, но лицо её светилось.
У калитки зашуршали шины. Это был не Gelandewagen с охраной. К дому подъехало обычное жёлтое такси. Дверь открылась, и вышел Роман.
Михаил воткнул топор в колоду, вытер под нос рукавом свитера. Роман подошёл к калитке. Он был одет просто — в серый вязаный свитер и джинсы. Без галстука, без часов за миллионы. Опирался на трость, но шёл сам.
— Можно? — спросил он, остановившись у забора.
Михаил открыл калитку.
— Заходи, раз приехал.
Они встретились посреди двора.
Два отца.
Один — высокий, сутулившийся, с печатью пережитого горя на лице. Второй — крепкий, пахнущий лесом и работой.
Роман посмотрел на веранду, где замерла Даша. Он снял кепку и низко поклонился ей в пояс. Не как отец дочери, а как грешник — святой.
Даша кивнула ему в ответ — просто и светло. В этом кивке было прощение.
Роман повернулся к Михаилу.
— Миша...
Голос его дрогнул.
— Я приехал сказать...
Он замялся, подбирая слова. Все красивые фразы, которые он готовил, вылетели из головы.
— Спасибо тебе. Ты прожил мою жизнь за меня. Ты вырастил мою дочь. Ты любил её, когда я предал. Ты сделал всё то, что должен был сделать я, — и сделал это честно.
Роман посмотрел на свои руки. Белые, холёные, но дрожащие. Потом на руки Михаила — чёрные, в шрамах, огромные.
— Я твой должник вечный, Миша. Нет такой цены, чтобы расплатиться.
Михаил молчал. Он смотрел на бывшего олигарха и видел перед собой просто уставшего, одинокого старика, который наконец-то понял что-то важное.
Михаил протянул свою ручищу. Не для удара. Он взял Романа под локоть, поддерживая.
— Садись, Рома, — сказал он просто. — В ногах правды нет. И долгов между нами нет. Даша — она сама по себе награда.
Они поднялись на веранду, скрипнули половицы. Даша разливала чай. Пар поднимался от кружек, смешиваясь с прохладным осенним воздухом.
Михаил подвинул Роману большую чашку с отбитым краем и нарисованным петухом.
— Пей, смятый, с душицей. Сердце лечит.
Роман взял чашку обеими руками, грея пальцы. Сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но это было приятное тепло. Вкуснее любого коньячного вина.
Даша села напротив. Она смотрела на них. Справа сидел Михаил — тот, кто дал ей душу, кто заплетал косички своими медвежьими руками, кто научил её быть человеком. Слева сидел Роман — тот, кто дал ей кровь и жизнь, кто ошибся, упал, но смог подняться и приползти за прощением.
Два отца, две судьбы, один стол.
Роман поднял глаза на Дашу. Пятно на её щеке больше не казалось ему уродством. Оно казалось ему знаком качества, печатью Бога — как сказал когда-то Михаил.
— Вкусно, — сказал Роман, и голос его сорвался. — Очень вкусно.
Ветер сорвал с яблони последний жёлтый лист. Он медленно, кружась, опустился на стол — между чашкой с трещиной и рукой олигарха.
Справедливость — это не когда наказывают виновных. Справедливость — это когда каждый находит своё место.
И сегодня, за этим простым деревянным столом, все наконец были на своих местах.