Часть 1
Гудки шли долго.
Наконец трубку сняли.
— Да, пап.
Голос Руслана был сонным и недовольным, на фоне гремела музыка.
— Ты время видел? Я в клубе. Чего надо?
— Мне надо поговорить, — сказал Роман. — Приезжай завтра, это вопрос жизни и смерти.
— Ой, давай без драмы, а? Опять давление скачет? Ладно, заскочу к обеду, если проснусь.
Сын отключился.
Роман посмотрел на потухший экран. «Если проснусь…»
В дневнике Ирины было больше жизни, чем в голосе его единственного наследника.
Особняк Авдеева, спальня хозяина. Дом превратился в лазарет. В просторной спальне, обставленной мебелью из карельской березы, теперь пахло не лавандой и дорогим деревом, а лекарствами.
Рядом с кроватью стояла стойка капельницы, тихо гудел портативный концентратор кислорода.
Роман лежал на высоких подушках. За сутки он осунулся так, словно прошло десять лет. Кожа приобрела землистый оттенок, под глазами залегли чёрные тени.
Болезнь, которую он игнорировал годами, теперь брала своё с процентами, как самый жестокий ростовщик.
Дверь открылась без стука. В комнату вошёл Руслан. Он был в тёмных очках, хотя шторы были плотно задёрнуты.
На нём была мятая брендовая футболка и джинсы, которые стоили как зарплата врача за год. От него пахло перегаром, который не мог перебить даже тяжелый мускусный парфюм.
Руслан прошел к креслу, плюхнулся в него, закинув ногу на ногу. Челюсти его ритмично двигались, он жевал жвачку.
— Ну? — спросил он, не снимая очков. — Чего звал, я вообще-то спал, у меня ночь была бурная.
Роман посмотрел на сына, в груди кольнуло, не от болезни, а от предчувствия.
— Сними очки, — попросил он.
Голос был слабым, сиплым.
Руслан вздохнул, демонстративно медленно стянул очки.
Глаза были красными, мутными, взгляд бегающий, пустой.
— Руслан, — начал Роман, собираясь с силами, — у меня отказали почки, совсем. Врачи в Женеве сказали, что мне осталось два месяца.
Руслан перестал жевать.
— Жёстко, — кивнул он, — И чё делать, наследство оформлять?
Роман сжал край одеяла.
— Есть шанс, пересадка, мне нужен донор, родственник. Твои анализы подходят идеально, я проверял детскую карту.
Руслан молчал. Он смотрел на отца, как смотрят на телевизор, в котором идут скучные новости.
— Мне нужна твоя почка, сынок, — сказал Роман прямо.
— Операция безопасная, делать будет Штерн, лучший хирург Европы. Через неделю будешь бегать.
Руслан хмыкнул. Он снова сунул в рот жвачку, надул пузырь, тот с треском лопнул.
— Не, пап, ты гонишь.
— Что?
— Я говорю, не вариант. Мне двадцать три года, я жить хочу нормально. А тут наркоз, шрамы на полживота, диета потом всю жизнь. Не пить, не курить… Я на Ибицу с пацанами лечу через неделю, у нас вилла заказана.
Какая нафиг операция, я пас.
Роман почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
— Руслан, речь идёт о моей жизни, я твой отец, я тебе всё дал.
— Ну, дал, — равнодушно согласился сын, — так это твоя обязанность была, ты же меня хотел, не я тебя.
— Я дам тебе денег, — Роман зашёл с козырей, которые всегда работали. — Десять миллионов долларов, на личный счёт, прямо сегодня.
Купишь себе что хочешь, виллу, яхту, бизнес свой откроешь.
Руслан рассмеялся. Смех был неприятным, лающим. Он встал, прошёлся по комнате, взял со столика у кровати стакан с водой, отпил и поставил обратно, даже не предложив отцу.
— Пап, включи логику, ты же бизнесмен. Вот смотри, ты мне предлагаешь 10 лямов за то, чтобы я рискнул здоровьем и продлил твою жизнь, так?
— Так.
— А если я откажусь? Ты умрёшь через два месяца, и я как единственный наследник получу всё — миллиард, заводы, счета, недвижимость. Вопрос. Зачем мне брать десять миллионов и терпеть боль, если я могу просто подождать пару месяцев и получить миллиард, не делая вообще ничего? Это же чистая математика, ты сам учил, не продешеви.
Роман смотрел на него и не узнавал.
Перед ним стоял не его сын. Перед ним стоял монстр, которого он сам вылепил из денег, вседозволенности и собственного равнодушия. Это был идеальный продукт его воспитания, абсолютный потребитель.
— Вон, — прошептал Роман.
— Да я и так ухожу, — Руслан надел очки. — Ты это, не кисни, батя. Два месяца — это тоже срок. Поживи для себя.
Он вышел, хлопнув дверью. Роман остался один.
Тишина в комнате звенела, как натянутая струна.
Следующий день начался с дождя. Серые струи били в панорамные окна, размывая очертания сада. Роману стало хуже.
Интоксикация нарастала. Голова раскалывалась, тело ломило. Около полудня дверь снова открылась. Руслан вернулся. Но не один.
Следом за ним в спальню вошёл низкорослый лысоватый мужчина с потёртым портфелем.
Типичный чёрный юрист, каких Роман в 90-е использовал для рейдерских захватов.
— Доброе утро, папа.
Голос Руслана звучал бодро, агрессивно.
— Я тут подумал. Дела фирмы стоять не могут, а ты сейчас не в форме.
Юрист быстро разложил бумаги на прикроватном столике, сдвинув в сторону лекарства.
— Роман Александрович, — затараторил он, не глядя в глаза. — Это генеральная доверенность, с правом передоверия и распоряжения всем имуществом.
И еще… отказ от управления в связи с недееспособностью по состоянию здоровья. Чистая формальность, чтобы счета не заморозили.
Роман попытался приподняться на локтях, руки дрожали.
— Вы с ума сошли, — прохрипел он. — Я жив, я в здравом уме. Пошли вон отсюда. Охрана!
— Охрана гуляет, пап, — усмехнулся Руслан.
Он подошел к кровати вплотную.
— Я их отпустил. Зачем тебе охрана? Ты же овощ. Посмотри на себя. Ты встать не можешь.
— Я не подпишу.
Руслан наклонился над ним. От него пахло дорогим одеколоном и холодной расчетливой злобой. Он схватил трубку капельницы, которая была подключена к вене Романа на локтевом сгибе.
— Подпишешь, старик, куда ты денешься?
Он дёрнул трубку. Игла шевельнулась в вене.
Роман крикнул от острой боли.
— Ты что творишь?
— Не тяни время!
Руслан натянул трубку сильнее, выкручивая руку отца.
— Мне сейчас деньги нужны, не когда ты сдохнешь, а сейчас! Я жить хочу красиво сегодня. Подписывай!
Признаю тебя недееспособным, сдам в элитный хоспиталь, будешь там доживать в комфорте, а я порулю.
Боль в руке пульсировала, но ещё страшнее была боль в груди. Сердце, изношенное стрессами и болезнью, дало сбой.
Словно горячий кулак сжал грудную клетку изнутри и начал давить. Роман захрипел, воздуха не хватало. Перед глазами поплыли красные круги.
— Руслан! Сердце! — выдавил он. — Таблетки! В ящике!
Руслан отпустил трубку. Он увидел, как лицо отца посерело, как губы посинели. Он не бросился к ящику. Он выпрямился и посмотрел на часы.
— Сердце? — переспросил он спокойно. — Ну, бывает, возраст.
Юрист у двери побледнел.
— Руслан Романович, надо скорую. Если он умрёт прямо сейчас без подписи, будут проверки.
— Заткнись, — бросил Руслан. — Он не умрёт, он живучий.
Руслан смотрел на отца, который хватал ртом в воздух, сжимая левой рукой грудь.
Взгляд сына упал на запястье Романа.
Там на слабой пожелтевшей руке тускло блестело золото. Часы Patek Philippe Skymoon Tourbillon. Лимитированная серия. Стоимость около полумиллиона долларов. Руслан давно на них заглядывался.
Он медленно взял безвольную руку отца.
— Тебе они уже не нужны, пап, — сказал он деловито. — В реанимации часы снимают, а под мой костюм пойдут идеально.
Он расстегнул сложную застёжку. Роман чувствовал, как часы скользнули с запястья, унося с собой последнее тепло. Он хотел отдёрнуть руку, ударить, проклясть, но тело было парализовано болью.
Он мог только смотреть. Смотреть, как его сын, его плоть и кровь мародёрствуют на его ещё живом теле.
Руслан надел часы на своё запястье, покрутил рукой любуясь бликами.
— Шикарно, — оценил он.
Роман затих, глаза закатились. Дыхание стало прерывистым, булькающим.
— Теперь звони, — скомандовал Руслан юристу, глядя на циферблат украденных часов.
Он выждал ровно десять минут. Десять минут, которые могли стать фатальными.
— Только не в нашу, платную, там долго оформлять. Звони в 03, пусть везут в городскую. Скажешь, нашли его уже таким.
Двор особняка, полчаса спустя.
Ворота с коваными вензелями распахнулись. Во двор, мигая синим маячком, въехала не элитная реанимация, а обычная побитая жизнью жёлтая газель городской скорой помощи.
Врачи в синих костюмах, ругаясь на скользкую плитку, выкатили каталку. Романа грузили жёстко, быстро, без церемоний. Руслан стоял на крыльце, кутаясь в кардиган. Он даже не подошёл к машине.
— Куда повезёте? — лениво спросил он у фельдшера.
— В пятую городскую, в кардиореанимацию, ближайшее, где место есть, — буркнул фельдшер, захлопывая двери.
— Состояние критическое, обширный инфаркт плюс почечная колика, можем не довести.
— Ну, старайтесь.
Газель взвыла сирены и рванула с места, увозя хозяина жизни умирать на казённых простынях среди тех, кого он всю жизнь презирал.
Руслан посмотрел на часы отца.
Они показывали время его новой жизни.
— Всё, — сказал он юристу, — готовь бумаги на вступление в наследство. Думаю, к утру он коньки отбросит.
Сознание возвращалось к Роману Александровичу в палате кардиореанимации городской больницы не как пробуждение, а как падение в яму с грязной водой.
Сначала вернулся слух, ритмичный писк мониторов, шарканье ног, чей-то тяжелый и булькающий кашель справа.
Потом обоняние, резкий запах хлорки, дешевого стирального порошка и человеческого пота, мочи и страха.
продолжение