Рязанская квартира пахла яблоками, старостью и покоем. Галина закрывала чемодан, аккуратно укладывая в него семь пар носков, сменное белье, тёплый свитер и три книги. Ритуал сборов на вахту был отлажен до автоматизма. Семь дней здесь, в своей сорокаметровой «хрущёвке» с видом на детскую площадку, семь дней — там, в другом мире. Мире под названием Барвиха.
— Ты бы хоть блины со мной съела перед дорогой, — раздался из кухни голос матери, Анны Петровны. — В шесть утра поднялась, напекла.
— Мам, я успею, поезд только в одиннадцать, — отозвалась Галина, но всё равно пошла на кухню.
Запах горячего теста и топлёного масла обволакивал, как плед. Мать, маленькая, сухонькая, передвигалась по кухне медленно, опираясь на палочку. Артроз, старость, одиночество. Галина раз в две недели была её единственной связью с миром.
— Опять в эту свою барвиху, — вздохнула Анна Петровна, ставя перед дочерью тарелку с горкой румяных блинов. — Дворником бы лучше устроилась. Человеком бы была среди людей. А не призраком в золотой клетке.
— Там платят, мам, — тихо сказала Галина, поливая блин сгущёнкой. — В пять раз больше, чем дворником здесь. На твои лекарства, на квартплату, на жизнь хватает.
— На жизнь… — фыркнула старуха. — Какая уж тут жизнь, когда ты полмесяца как инкассатор в броневике живешь. В чужом доме. И всё на камеры снимают, говорила же.
Галина молча ела. Мать не понимала. Не могла понять, что после восьми лет работы медсестрой в онкологическом диспансере, после ежедневного созерцания боли, страха и смерти, эта работа сторожем в стерильном, бездушном особняке была для неё своего рода санаторием. Там не было запаха болезней, не было плача родственников, не было этой ежеминутной ответственности за чужую жизнь. Там была только тишина, порядок и чёткие инструкции: обойти территорию, проверить камеры, доложить в службу безопасности. Мозг мог отключиться. Сердце — не болеть. Почти.
До Рязани электричка шла три с половиной часа. Галина смотрела в заиндевевшее окно на проплывающие мимо дачные посёлки, леса, покрытые инеем, серое зимнее небо. В голове прокручивала инструкцию. «Особняк №47 по Березовой аллее. Код домофона 0911. Система безопасности «Крепость», логин GALINA_S, пароль ежемесячно меняется, новый в смс. Категорически запрещается: использовать бытовую технику хозяев кроме микроволновки в подсобке, подниматься на второй этаж (зона приватности), приглашать посторонних, нарушать тишину после 22:00. В случае чрезвычайной ситуации — звонок в ЧОП, затем — хозяевам (номера в памятке). Владельцы: Воронцовы Артём и Алиса. В отъезде до 10 января».
Последняя фраза была самой важной. Пока Воронцовы были в отъезде — а они отсутствовали часто, — особняк был её царством. Пусть и очень тесным, ограниченным каморкой у котельной и кухней для прислуги.
От станции до посёлка «Золотые сосны» она доехала на предварительно заказанном такси. Водитель, увидев адрес, присвистнул:
— Ого, вас туда? Вы там… гувернантка?
— Сторож, — коротко ответила Галина.
— А… ну да. Там своих охранников полно, но в доме чтоб свой человек был… понятно.
Он понял ровно ничего. Но Галина не стала объяснять. Объяснять, что Воронцовы не доверяют своим же охранникам из ЧОПа, патрулирующим периметр, доступ в дом. Доверяют только ей, одинокой женщине из Рязани, потому что её проверили на полиграфе и потому что у неё есть больная мать — идеальный рычаг давления.
Шлагбаум, охрана с серьёзными лицами, проверка паспорта и списка. Пропуск. Такси проехало по идеально чистым от снега дорогам мимо гигантских, причудливых сооружений из стекла и бетона. Каждый дом кричал о богатстве и полном отсутствии вкуса. Особняк Воронцовых был одним из самых броских: три этажа, панорамное остекление, сложные геометрические формы, серая отделка под бетон. Летом он, наверное, сливался с соснами. Зимой же он выглядел как гигантский инопланетный корабль, заблудившийся в подмосковном лесу.
Галина ввела код у калитки, прошла по расчищенной дорожке к чёрному, матовому входу. Отпечаток пальца, мягкий щелчок. Дверь открылась, впустив её в знакомый, холодный запах — смесь дорогого паркета, аромадиффузора с запахом «белого чая» и лёгкой пыли на системах «умного дома», которые без хозяев были в спящем режиме.
Она отключила сигнализацию, прошла в свою каморку — комнату три на три метра в цокольном этаже, с узкой койкой, столом, стулом и душем-туалетом за перегородкой. Окно под потолком выглядывало на уровень земли, показывая лишь подол сугроба и бетон отмостки.
Рабочий день начался с обхода. Она включила планшет с интерфейсом системы безопасности и пошла проверять помещения первого этажа: огромную гостиную-студию с диванами, на которых, кажется, никто никогда не сидел; столовую на двадцать человек; кухню-лабораторию с хромированными поверхностями; кинотеатр; спа-зону с бассейном, вода в котором была отключена. Всё идеально чисто, стерильно, безжизненно. Ни одной личной вещи, кроме пары современных картин на стенах, которые, как она знала, стоили больше, чем она заработает за всю жизнь.
На мониторах в её каморке поплыли виды с камер. Периметр, подъезд, гараж, задний двор с беседкой у леса. Снег шёл с утра, но к вечеру он превратился в настоящую метель. Ветер завывал в вентиляционных решётках, снег бил в панорамные окна, как песок. Галина приготовила себе ужин на кухне для прислуги — гречку с тушёнкой из своей сумки. Есть из холодильника Воронцовых ей было запрещено. «Во избежание аллергических реакций и конфликтов», — гласила инструкция.
К десяти вечера метель усилилась. На мониторах было белое месиво, камеры с трудом пробивались сквозь снежную пелену. Галина уже собиралась ложиться, как взгляд её зацепился за один из экранов. Камера у ворот. В свете мощного прожектора, в самом углу кадра, у высокой кованой ограды, виднелось тёмное пятно. Небольшое, бесформенное. Сначала она подумала — мешок с мусором, который ветром принесло. Но мешок не дрожал. А это пятно — дрожало. Мелко, часто.
Галина увеличила изображение. Камера была хорошая, с зумом. На экране проступили контуры… валенка. Обледенелого, страшного валенка. И кусок тёмной, обледенелой ткани. И седой, запорошенный снегом вихор.
Это был человек. Прижавшийся к решётке ворот, пытаясь укрыться от ледяного ветра. Без движения. Или почти без.
Ледяной комок страха сдавил Галине горло. «Чрезвычайная ситуация. Звонок в ЧОП. Затем хозяевам. Никакой самодеятельности». Правила выстрелили в мозг, как команда.
Она потянулась к телефону, к специальной кнопке вызова службы безопасности посёлка. Палец завис над экраном.
На мониторе пятно дрогнуло. Рука, синяя от холода, попыталась стряхнуть снег с лица. Женская рука. Пожилая.
Галина отдернула палец, будто обожглась. Перед её глазами внезапно встало лицо матери. Не здесь, не сейчас. А в прошлом году, когда та поскользнулась у подъезда и пролежала на холодном асфальте двадцать минут, пока соседка не нашла. Синее, испуганное, беспомощное лицо.
Инстинкт медика, годами дремавший под слоем усталости и апатии, проснулся мгновенно и бесповоротно. Это был не приказ мозга. Это был зов крови, плоти, профессии, которую она, казалось, похоронила.
Она не звонила в ЧОП.
Она вскочила, накинула свой служебный пуховик, натянула балаклаву. Выбежала из своей каморки, ринулась через огромный, тёмный холл к выходу. Её ботинки гулко стучали по паркету, нарушая мёртвую тишину особняка.
Холод снаружи ударил по лицу, как нож. Ветер рвал дыхание, слепил глаза колючим снегом. Галина, низко пригнувшись, побежала к воротам. Прожектор выхватывал из тьмы бешеную пляску снежинок.
Женщина, а это была именно очень пожилая женщина, сидела, вернее, осела у самого столба ворот, завернувшись во что-то тёмное и рваное. Она не реагировала на свет, на приближающиеся шаги. Глаза были закрыты, губы посинели.
— Бабушка! — крикнула Галина, приседая перед ней. — Бабушка, вы слышите?
Никакой реакции. Галина в панике сунула руку под жалкие тряпки, нащупала тонкую, ледяную шею. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был. Переохлаждение, возможно, обморожение. Счёт шёл на минуты.
Силы покидали старуху, но Галина, забыв про свои не самые богатырские габариты, каким-то образом взвалила её на себя. Хрупкое, лёгкое, как скелет, обтянутый кожей, тело. Она потащилась к дому, спотыкаясь о сугробы, задыхаясь от ветра и усилий. Мысли неслись обрывками: «Что я делаю… Меня уволят… Нас выгонят… Но она умрёт…»
Дверь захлопнулась, отсекая бурю. В тепле холла Галина чуть не упала от контраста. Она опустила старуху на пол, побелевший от налипшего снега, и бросилась в свою каморку за аптечкой. Не служебной, а своей, медсестринской, которую всегда возила с собой по привычке.
Вернувшись, она стала действовать быстро, на автомате. Сначала — сухие ткани. Сорвала с женщины промёрзшие тряпки, выбросила их в сторону. Тело под ними было синевато-белым, страшным. Обернула её в большое банное полотенце, потом в плед со своей кровати. Растирала руки, ноги — аккуратно, чтобы не повредить кожу. Никакой горячей воды — резкий перепад убьёт. Только сухое тепло и медленное согревание.
— Тепло… — прошептали синие губы. Это был первый признак возвращения.
— Да, бабушка, тепло. Всё будет хорошо, — бормотала Галина, сама не веря своим словам.
Она принесла термос со своим чаем, сладким, почти горячим. Поднесла к губам. Старуха сделала глоток, потом ещё. Глаза открылись. Мутные, запавшие, но живые. Они смотрели на Галину с немым вопросом и благодарностью, в которой был столько боли, что Галине захотелось плакать.
— Где… я? — хрипло спросила женщина.
— В тепле. Вы в безопасности, — сказала Галина, понимая, что говорит неправду. Никакой безопасности тут не было. Было лишь временное укрытие от бури, которое в любой момент могло рухнуть.
Она помогла старухе подняться, почти понесла её в свою каморку. Усадила на единственный стул, закутала в плед. Поставила на небольшой электрокамин, который был её личной, противозаконной контрабандой. Правила запрещали любые дополнительные электроприборы.
— Я тебе… спасибо, — выдавила старуха, и слёзы, оттаивая, потекли по её морщинистым щекам. — Я уже думала… всё.
— Молчите, не тратьте силы. Сейчас я вас накормлю.
Галина разогрела в микроволновке остатки своей гречки, налила ещё чаю. Старуха ела медленно, жадными, но осторожными движениями, будто боялась, что еду отнимут. Под пледом она казалась совсем маленькой, беззащитной. Но в её осанке, в том, как она держала ложку, угадывалось что-то… утраченное достоинство. Она не была привычной бомжихой. В ней была какая-то иная история.
— Меня Тамара Ивановна звать, — сказала женщина, отодвигая тарелку. — Я тебе обузой не буду. Утром уйду.
— Куда? — резко спросила Галина. — На улицу? В такую метель? Вы замёрзнете насмерть.
— А куда мне? — в голосе Тамары Ивановны не было жалобы. Была простая, страшная констатация. — У меня… ничего нет. И никого.
Галина посмотрела на неё, потом на мониторы. Метель не утихала. На улице был ад.
— Сегодня ночуете здесь. — Она сказала это твёрдо, уже осознавая весь риск. — А там… видно будет.
Она устроила Тамару Ивановну на своей койке, сама села на стул, накрывшись вторым пледом. Ветер выл за стенами. Тёплый, тихий свет каморки, запах гречки и мокрой шерсти создавали иллюзию уюта. Иллюзию, под которой клокотал страх.
Галина смотрела на спящую старуху и думала об Алисе и Артёме Воронцовых. Они сейчас, наверное, на солнечной вилле, пьют коктейли и смеются. Они и представить себе не могли, что в их идеальном, стерильном доме, в запретной зоне для прислуги, спит бомжиха. А их сторож, которой они платят за соблюдение правил, эти правила нарушила самым вопиющим образом.
Она спасла жизнь. Но в мире «Золотых сосен» это было не достоинством, а преступлением. И расплата была лишь вопросом времени. Вопросом — заметит ли кто-нибудь. И она знала, что кто-нибудь обязательно заметит. В этом посёлке чужие жизни были главным развлечением.
Но сейчас, глядя на мирное, спокойное лицо Тамары Ивановны, она не могла пожалеть о своём выборе. Впервые за долгие годы она почувствовала не пустоту и не страх, а что-то иное. Что-то похожее на смысл.
Пусть завтра будет что будет. Эту ночь она подарила. И этот дар был дороже любой зарплаты.
***
Тамара Ивановна спала как убитая, тяжёлым, бездыханным сном полного истощения. Галина же не сомкнула глаз. Она сидела на стуле, укутавшись в плед, и прислушивалась. К храпу старухи, к завыванию ветра в вентиляции, и к каждому щелчку системы «умного дома», который мог в любой момент ожить от удалённой команды.
Страх был липким и холодным, хуже барвихинского мороза. Она представила себе лицо Алисы Воронцовой — идеальное, с холодными, оценивающими глазами. Представила её крик: «Вы что, с ума сошли? В моём доме? БОМЖИХУ?» Она видела, как её вещи, её чемодан летят на снег, как вызывают полицию, как она теряет работу, а с ней — последнюю возможность платить за лекарства матери. А Тамару Ивановну, наверное, отправят в какой-нибудь приют, где…
Галина с силой тряхнула головой, отгоняя панику. Сделано — не вернёшь. Надо думать, что делать утром.
На рассвете метель стихла. На мониторах открылся сюрреалистический пейзаж: идеально белые, нетронутые сугробы, припорошенные снегом ёлки и мертвенная тишина. Особняк стоял как ледяная глыба в этом стерильном совершенстве.
Тамара Ивановна пошевелилась, открыла глаза. Секунду она смотрела в потолок с немым ужасом, не понимая, где находится. Потом взгляд нашёл Галину, и в нём мелькнуло облегчение.
— Я… ещё тут, — прошептала она.
— Тут, — кивнула Галина. — Как самочувствие?
— Тепло… Голова кружится немного.
Галина принесла ей чаю, бутерброд с сыром. Пока Тамара Ивановна ела, Галина изучала её. Под слоем грязи и морщин проступали тонкие, правильные черты. Руки, хотя и искорёженные холодом и работой, были с длинными пальцами, изящные.
— Вы… не всегда на улице жили, — осторожно сказала Галина.
Тамара Ивановна вздохнула, поставила кружку.
— Нет. Не всегда. Я учительницей была. Математика. Сорок лет в школе №14 в Люберцах.
От этого простого признания в крошечной каморке повеяло такой бездной несправедливости, что у Галины перехватило дыхание.
— Как же так вышло?
— Как у многих, — старуха махнула рукой, но жест был небрежным, а горьким. — После пенсии квартиру не дали, была комната в общежитии. Потом племянник объявился, золотой такой. Уговорил приватизировать, вложиться в какой-то «супер-бизнес», документы подписать… В общем, осталась я на улице с одним чемоданом и трудовой книжкой. А ему, племяннику-то, даже фамилию сменить недолго было. Сейчас он, говорят, где-то тут, в подобных домах живёт. — Она кивнула в сторону потолка, туда, где были хоромы Воронцовых.
Галина молчала. История была банальна, как мир. И от этого ещё страшнее.
— А соцслужбы? Приюты?
— Ходила. В приюте — драки, воровство, унижения. Я старуха, я не выдержу. Лучше уж на воле. Летом — ничего, огородик у добрых людей копала, в сарайчике жила. А зимой… — она замолчала, глядя на свои красные, опухшие руки. — Зимой вот как получилось. Думала, до станции дойду, там в зале пересижу. Да силы кончились, заблудилась в этих ваших… прости, твоих хозяев, лесах. У забора свет увидела, к нему и прибилась.
Она говорила ровно, без жалости к себе. И в этой ровности была такая сила духа, что Галине стало стыдно за свой страх, за свою готовность выставить её обратно на мороз.
— Сегодня нельзя выходить, — твёрдо сказала Галина. — Снега по пояс, вас заметут. Да и сил у вас нет. Остаётесь.
— Дите, тебя же из-за меня…
— Меня и так могут уволить в любой момент, — горько улыбнулась Галина. — Пусть хоть за доброе дело.
Она приняла решение. Рисковать — так по-крупному. Раз уж нарушила правило «не впускать посторонних», нарушит и другие. Сегодня был её выходной от страха.
Она провела Тамару Ивановну в гостевой санузел на первом этаже — тот, которым иногда пользовались водители или доставка. Там была душевая кабина. «Запрещено пользоваться хозбытовыми помещениями выше цокольного этажа». Надпись в инструкции всплыла перед глазами. Галина стиснула зубы и включила тёплую воду.
— Помойтесь. Одежду… свою надо выбросить. Я что-нибудь найду.
Пока Тамара Ивановна мылась, Галина на цыпочках поднялась по служебной лестнице на первый этаж. Сердце колотилось, как будто она шла на ограбление. Она проскользнула в постирочную — огромную комнату с тремя стиральными машинами и сушилками. В корзине для белья лежало несколько вещей — вероятно, их забыла или отбраковала перед отъездом сама Алиса Воронцова. Галина наскоро выудила мягкие тренировочные брюки, футболку и тёплый, бесформенный свитер из кашемира. Всё мятое, но чистое. Не идеально, но для бывшей бомжихи — как наряд королевы.
Она также прихватила два новых полотенца и маленькую упаковку дорогого крема для рук.
Тамара Ивановна вышла из душа преображённая. Чистая кожа, влажные, аккуратно зачёсанные седые волосы. В слишком большом, но чистом и тёплом свитере она выглядела не бомжихой, а… пожилой интеллигентной дамой, попавшей в беду. Она молча взяла крем, стала втирать его в свои изуродованные руки. Движения были медленными, почти благоговейными.
— Сорок лет у доски, — вдруг сказала она. — Мелом писала. Руки всегда ухоженные были. А теперь… посмотри.
Галина смотрела. И чувствовала, как в душе что-то переворачивается. Это была не жалость. Это было уважение. Уважение к человеку, которого система выплюнула, как ненужный шлак, но который внутри сохранил своё ядро.
В этот день они нарушили все мыслимые правила. Галина приготовила на кухне для прислуги не просто гречку, а настоящий обед: куриный суп с вермишелью. Использовала продукты хозяев? Да. Ей было всё равно. Она кормила Тамару Ивановну, как родную. Та ела молча, но глаза её блестели.
Потом они сидели в каморке. Галина, преодолевая смущение, рассказала о себе. О работе в онкологии. О выгорании. О матери в Рязани. О том, почему она здесь, в этом золотом проклятии.
— А ты хорошая, — просто сказала Тамара Ивановна, выслушав. — Устала, но не очерствела. Это редкость.
Вечером Галина рискнула включить на кухне маленький телевизор. Они пили чай и смотрели старый советский фильм. Тамара Ивановна комментировала его тихим голосом, вспоминая актёров, рассказывая забавные случаи со съёмок. И в этот момент, в этой незаконной, украденной у вселенной Воронцовых идиллии, Галина почувствовала что-то забытое. Покой. Человеческое участие. Она не была одинокой женщиной-сторожем в ледяном дворце. Она была просто женщиной, которая пьёт чай с мудрой старухой.
Продолжение уже готово! Все, для вас, наши драгоценные читатели:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Наши хорошие, мы рады, что вы с нами! Желаем хорошо провести новогодние каникулы!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)